ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ВОСЬМАЯ.
-- Генералъ,-- сказалъ онъ, входя въ кабинетъ.-- Я вчера еще былъ счастливъ, а сейчасъ -- жизнь моя разбита. Я -- тряпка, никому и ни на что ненужная... (Онъ помолчалъ).-- Тетушка везетъ меня на Волгу, въ одно изъ захолустныхъ, лѣсныхъ нашихъ имѣній. Она полагаетъ, что я тамъ обмогнусь и приду въ себя. Какъ будто это возможно!-- пожалъ онъ плечами...
Генералъ молчалъ.
-- Вчера я хотѣлъ прискакать сюда верхомъ. Но тетушка, съ которой случился нервный припадокъ (она субъектъ истерическій),-- она не дала мнѣ возможности оставить ее...
(Кравцевъ говорилъ по-французски).
А генералъ все молчалъ, и подъ сѣдыми усами его бродила недобрая усмѣшка. Онъ слушалъ -- и невольно сравнивалъ то, что говорилъ ему Юрій, съ тѣмъ, что такъ недавно, нѣсколько часовъ назадъ, онъ слышалъ отъ человѣка, съ блѣднымъ, какъ мѣлъ, лицомъ и связанными руками. И еслибъ Юрій взглянулъ внимательно въ лицо генерала, онъ пересталъ-бы сейчасъ говорить...
-- И, Богъ мой!-- продолжалъ онъ.-- Все это свалилось, какъ снѣжный обвалъ: неожиданно и ужасно... И зачѣмъ я уѣхалъ тогда! И какъ я радъ, что я не засталъ этого негодяя въ живыхъ. Я застрѣлилъ-бы его, какъ собаку...
-- Ну!-- тихо сказалъ генералъ.-- Для него ты едва-ли могъ быть страшнымъ. Человѣка, который самъ жадно рвется къ смерти, запугать мудрено! Я говорилъ съ нимъ. И онъ съ того именно и началъ, что просилъ "пристрѣлить" его (ссылаясь на то, что жить ему не подъ силу), или -- приказать развязать ему руки. И когда это сдѣлали,-- я не дошелъ до крыльца, какъ сзади меня грянулъ выстрѣлъ... И вотъ -- его послѣдняя просьба... (Генералъ, не торопясь, порылся въ карманѣ, вынулъ клочекъ бумаги и протянулъ его Юрію).-- Вотъ...
Тотъ торопливо взялъ и -- съ злобнымъ подергиваніемъ въ лицѣ -- прочелъ эти строки...
-- Подумаешь! Тоже... -- презрительно вскинулъ онъ плечи.-- Семинарская сантиментальность трубадурствующаго поповича! Этого Марка Волохова лакейской нельзя было и пускать дальше передней вашего дома! Это -- грязная накипь опавшей революціонной волны; озвѣрѣлые бандиты дороги, по которымъ давно плачетъ висѣлица... Я бы на вашемъ мѣстѣ не развязалъ-бы ему рукъ и не далъ-бы ему своимъ самоубійствомъ осквернять ружья (это его посвѣщало, такъ сказать, въ рыцари), а -- предоставилъ-бы его рукамъ палача...
И странное дѣло: то, что сейчасъ говорилъ Юрій, что и самъ онъ недавно готовъ былъ сказать Голощапову (и почти говорилъ даже),-- сейчасъ генералу казалось невѣрнымъ, противнымъ и грубымъ...
-- Изъ личной бесѣды съ нимъ я вынесъ нѣчто иное,-- сказалъ генералъ.-- И мнѣ стало ясно, что руки голодныхъ тянутся дальше тѣхъ кусковъ хлѣба, которыхъ они лишены... И мы стоимъ у рубежа. Мы наканунѣ большой ликвидаціи... Я старикъ. Я человѣкъ прошлаго и не мнѣ подводить эти итоги. Меня вотъ -- коснулась кровавая драма задыбившейся воли одного изъ этихъ задѣленныхъ, и я стою у трупа дочери... Гримасой презрѣнія и сарказмами по адресу "трубадурствующихъ поповичей" ты мнѣ этихъ ранъ не залечишь! А аппеллировать къ прилавкамъ лакейской, въ которой давно никого уже нѣтъ, и куда никого не загонишь (да и доблести мало въ этихъ ресурсахъ прошлаго!),-- все это по меньшей мѣрѣ смѣшно... Феодалъ -- вполнѣ законченная фигура. И намъ съ тобой его дорисовывать нечего. Онъ давно уже въ музеяхъ. А оттуда, какъ съ погоста, назадъ не приходятъ. И выходъ изъ нашего положенія, конечно, не въ томъ, что давно и въ музеяхъ покрыто ужъ пылью... А въ чемъ?-- развелъ онъ руками: -- не мнѣ о томъ думать. Мнѣ пора умирать...
Юрій удивленно смотрѣлъ въ лицо генерала, и въ близорукихъ глазахъ его что-то сверкнуло...
-- Но, позвольте, ваше превосходительство,-- полуоффиціально началъ онъ.-- Оставляя въ сторонѣ всѣ эти принципіальныя положенія, о которыхъ говорить теперь намъ не время, я хотѣлъ-бы спросить васъ, что -- примѣняясь къ данному случаю -- вы (какъ?) сочли-бы возможнымъ и допустимымъ осквернить могилу моей невѣсты сосѣдствомъ съ этимъ... романтическимъ поповичемъ? Я лично, на правахъ жениха, считаю это недопустимымъ...
-- Потише, юноша!-- сухо сказалъ генералъ.-- Дѣло идетъ о могилѣ моей дочери... И я мало нуждаюсь въ чьихъ-бы то ни было указаніяхъ. Твои-же права жениха (которыя, конечно, могли-бы имѣть мѣсто при обсужденіи этого вопроса) сильно повывѣтрились... Съ того момента, какъ ты остался при нервномъ припадкѣ твоей уважаемой тетушки, промѣнявъ на этотъ припадокъ постель твоей умирающей невѣсты,-- съ тѣхъ поръ ты потерялъ право говорить, какъ женихъ. Ты просто остался нашимъ хорошимъ знакомымъ. И только. И въ данномъ случаѣ -- можешь только почтительно выслушать то, что скажутъ другіе; тотъ-же я!-- непреклонно и гордо сказалъ генералъ.-- А теперь -- ступай къ нимъ. Я усталъ -- и хотѣлъ-бы остаться однимъ...
Юрій всталъ и, молча, вышелъ.
Губы его нервно подергивались...