ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Мы остались одни.
Костычовъ, какъ-то сразу, затихъ... посидѣлъ, походилъ по комнатѣ, посмотрѣлъ на меня вопросительно, и -- спросилъ:
-- Слушай, ты пьешь?
-- Нѣтъ,-- удивился я.
-- Я -- тоже. Но, знаешь, выпьемъ сегодня... Мнѣ бы хотѣлось съ тобой поболтать по-душѣ,-- усмѣхнулся онъ криво.-- Но я, знаешь, застѣнчивъ... и -- такъ не сумѣю...
-- Пожалуйста! Но -- что же, однако, мы станемъ пить?
-- Что? Да,-- усмѣхнулся онъ,-- для насъ, профановъ въ бутылкѣ, это -- вопросъ и серьезный. А вотъ что (возьмемъ быка за рога!) -- шампанское...
Онъ всталъ и позвонилъ.
Немного спустя, мы отдѣли у круглаго столика -- какъ-разъ напротивъ балкона -- и пили шампанское. Кусочки льда мелодично, пѣвуче звенѣли въ холодныхъ, вспотѣвшихъ стаканахъ...
Костычовъ жадно пилъ, торопясь, вѣроятно, взвинтить себя и сдѣлать способнымъ "болтать по душѣ"... И я съ болью въ сердцѣ смотрѣлъ на эту кудлатую, понурую голову. на эти широкія, немного сутулыя плечи, нервная дрожь которыхъ, въ связи съ этими взглядами (всегда -- изподтишка, всегда -- изподлобья), говорили о чемъ-то скрытомъ, больномъ и замолченнымъ. И нетрудно было понять -- почему не любилъ, избѣгалъ и почти боялся этотъ человѣкъ Абашева, бесѣды съ которымъ (онъ самъ признавалъ это) всегда заставляли страдать его "и бередили раны"... Значитъ, были же и эти, послѣднія. Но ихъ почему-то хотѣли спрятать, затаить отъ всѣхъ и замолчать... И даже и сейчасъ вотъ -- человѣкъ этотъ спѣшилъ ужъ вернуться назадъ и -- оговорился:
-- Я, собственно говоря, не то, чтобы хотѣлъ "изливаться" (у меня и матеріала для этого нѣтъ), а такъ -- развязать себя, порвать путы и быть не такимъ угловатымъ... Я, правда это, очень застѣнчивъ -- до глупости. Я вотъ -- отвыкъ отъ тебя, и до сихъ поръ все еще "не вошелъ въ берега". Это картинное выраженіе придумала Зина. Она, конечно, знаетъ за мной эту черту, и -- какъ никто -- умѣетъ меня "вводить въ берега". Вообще застѣнчивость -- это такое капризное чувство... Иногда самый пустякъ -- во-время сказанное слово, удачная шутка -- способны сломать ледъ, и одервенѣлость рукъ, ногъ и языка пропадаютъ... (Онъ усмѣхнулся.) -- На мою долю рѣдко вообще выпадаетъ удовольствіе общенія съ людьми: пока растаютъ мои оковы и я акклиматизируюсь -- настанетъ время уходить, и я остаюсь не при чемъ... Среди вовсе чужихъ или въ большомъ обществѣ -- я дохожу до того, что теряю способность построить самую пустую, банальную фразу, и всегда впередъ проговорю ее про себя, просуфлирую, а потомъ ужъ скажу... Какъ видишь -- цѣлая пытка! Не малую роль здѣсь играетъ и самовнушеніе. Такъ, напримѣръ, втолкни меня сразу въ комнату -- и я войду и заговорю; но дай ты мнѣ хоть минуту постоять передъ запертой дверью, дай сосредоточиться, нарисовать себѣ картину моего появленія -- и шабашъ! Ничего подобнаго сейчасъ съ тобой я не испытываю, конечно; но нѣкоторая спутанность во мнѣ все еще есть,-- то-есть -- была... Теперь уже нѣтъ. Это прошло. Ледъ сломанъ -- и я въ берегахъ...
Мы оба смѣялись.
Но я чувствовалъ, что эта правда -- не вся правда. Не одна только застѣнчивость ковала этого человѣка; и мнѣ почему-то думалось, что ту -- другую броню -- онъ не сниметъ и послѣ шампанскаго..
Костычовъ заговорилъ о прошломъ. О гимназическихъ годахъ; о нашей совмѣстной жизни и юношескихъ мечтахъ нашихъ, которыя такъ поблекли и выцвѣли; о тѣхъ, утонувшихъ въ прошломъ, но все еще живыхъ и яркихъ въ памяти, женскихъ личикахъ, которыя будили когда-то въ душѣ первую, лучшую музыку чувства... И наконецъ -- о Зинѣ...
-- Славная она у меня -- умница, добрая, съ поэтическимъ и очень сложнымъ душевнымъ міромъ. Но только она несчастная, Зина... Мнѣ больно смотрѣть на нее. Для здороваго субъекта жизнь внѣ семьи -- уродство. Это ломаетъ человѣка. Это отнимаетъ у него лучшее тепло, лучшее счастье въ жизни... И какою бы она была женой! какой матерью! И все -- Абашевъ... Потому-то я и не люблю этого человѣка. Я не люблю въ немъ, прежде всего, судьбу Зины, несчастье сестры... Она любитъ его, и -- чего я особенно боюсь -- никогда не перестанетъ любить... (Онъ помолчалъ.) -- Одно время они какъ бы и спѣлись. Тамъ -- въ Петербургѣ еще. Онъ часто ходилъ къ намъ. И Зина... Знаешь, она такая гордая и самолюбивая дѣвушка... А тутъ (мнѣ больно было смотрѣть на нее) она не скрывала своего чувства,-- она очаровывала... Ну, это, положимъ,-- оговорился онъ:-- дѣло обычное -- женщина заговорила въ ней... И какъ эта взвинченность озаряла ее! Она -- милая и такъ -- стала прямо красавицей. Какъ она пѣла! Я наблюдалъ ее -- и почему-то боялся. И мнѣ все казалось, что и тотъ тоже любить. А потомъ (какъ-то сразу) онъ пересталъ ходить; и -- какъ я потомъ убѣдился -- съ вѣдома Зины. Съ чего это сталось -- не знаю. Но думаю (да и навѣрно такъ!), что и здѣсь тоже сыгралъ роль какой-нибудь вывертъ Абашева. Онъ мастеръ на это! Словомъ -- чушь. А въ результатѣ -- и малокровіе, и хандра, и нервы, и всякая такая дрянь... И жаль. Молодая, красивая, умница, любитъ -- и... поди вотъ!
Онъ вздохнулъ и замолчалъ.
-- А здѣсь -- въ деревнѣ -- Абашевъ бываетъ у васъ?-- спросилъ я.
-- Здѣсь?.. (Костычовъ запнулся).-- Да. Раньше. Теперь -- не бываетъ. То-есть, видишь ли, это теперь пока еще очень коротко. Вѣдь Зина только-что пріѣхала. Она уѣзжала... И какъ теперь у нихъ спаяются ихъ отношенія -- не знаю. У нихъ и опять что-то вышло. Не знаю я -- что, но вышло... Здѣсь отношенія ихъ зашли далеко. И потомъ вдругъ (мнѣ въ этой исторіи не все еще пока понятно) и -- опять въ разныя стороны... Я не касаюсь этого. Это -- больная сторона Зины. И мы никогда не говоримъ съ нею объ этомъ. Но, какъ бы тамъ ни было, а результаты печальны. Я только ихъ и учитываю. Остальное -- интимная сторона, которой больно касаться... И подумай: надо же было случиться -- попасть сюда! Читаю въ газетахъ: такое-то земство приглашаетъ... Ѣду. И -- бацъ: Абашевъ и мы -- сосѣди! Какъ подстроено кѣмъ...
Я обошелъ эту тему и заговорилъ про Абашева...
-- А ты -- бывалъ у него здѣсьѣ
-- Да. Какъ докторъ. Приходилось. Прекрасный домъ, обстановка, чудныя лошади... У него, вѣдь, хорошія средства: десятинъ, что-то, около тысячи. Вотъ...
-- Да? А какъ на него смотрятъ крестьяне?
-- Любятъ. А больше -- присматриваются и стараются раскусить...
Совѣтываться ходятъ. Сейчасъ онъ продовольственнымъ попечителемъ. Говорятъ -- много помогаетъ изъ своихъ средствъ. И работаетъ, какъ никто. На съѣздахъ обратилъ на себя вниманіе. Нашъ предсѣдатель отъ него безъ ума. И вообще -- онъ человѣкъ талантливый, цѣпкій, практичный, то-есть -- если начинаетъ что дѣлать, то знаетъ и умѣетъ -- какъ... Хуторъ вонъ выстроилъ, и -- говорятъ -- опытный, дошлый строитель. Откуда это у него? Чортъ его знаетъ! А эта практическая сметка -- качество рѣдкое у нашего интеллигента...
И Костычовъ перешелъ на то, какъ это-де жаль, и почему у насъ, русскихъ, явленіе это -- почти заурядъ...
Я не слушалъ его. Абашевъ, Зина (и вмѣстѣ, и порознь) не шли у меня изъ головы...
Ночь была тихая. Луна, ставшая почти въ зенитѣ, ярко озаряла городъ. Бѣлыя стѣны домовъ, пустая площадь, соборъ напротивъ,-- все было залито свѣтомъ. На блѣдномъ небѣ слабо и сиротливо мерцали звѣзды. Городъ спалъ. Тихо было. И только вотъ Костычовъ сбоку -- все еще говорилъ о чемъ-то...
...О чемъ это онъ?-- спохватился я.
-- ...И все пустяки,-- поймалъ я съ полуфразы.-- Центръ тяжести жизнь, сама жизнь, процессъ ея, въ самомъ простомъ и банальномъ смыслѣ. Вотъ. И надо только умѣть отзываться на тѣ ближайшіе запросы жизни, которые вчера, нынче, завтра встаютъ передъ нами и ждутъ отвѣта. А все остальное -- придетъ само по себѣ. Но мы (глупые люди]),-- мы вѣчно ищемъ большого и главнаго и вѣчно живемъ пока, не всерьезъ (это, дескать, потомъ -- когда что-то случится большое и важное). И никогда это "большое и важное" къ намъ не приходитъ и не случается. А мы -- все-таки ждемъ, глупо, по-дѣтски... "за этимъ пока губимъ нашу жизнь, которая живется одинъ только разъ... Схема ея: это -- кривая, въ видѣ арки. И вотъ: и вверхъ, и нашъ короткій зенитъ, и внизъ мы идемъ съ нашимъ вѣчнымъ багажомъ "пока". И это "пока" звучитъ такимъ трагизмомъ... Особенно -- у тѣхъ, кто спускается внизъ... Абашевъ понимаетъ это. Онъ многое понимаетъ. Я отъ него эту мысль слышалъ. И онъ по-своему, но даромъ не тратитъ это "пока",-- онъ живетъ, и умѣетъ дѣлать это...
Костычовъ продолжалъ пить -- и замѣтно хмелѣлъ...
Мы посидѣли немного и еще, дождались зари -- когда блѣдная полоска съ сѣвера дошла до востока и стала алѣть, уширяться, расти вверхъ -- и, не допивъ нашихъ бутылокъ, легли спать...
-- А, знаешь,-- сказалъ мнѣ вдругъ Костычовъ, обернувшись съ постели:-- мы вотъ, не пьемъ (не умѣемъ дѣлать этого), и -- глупо дѣлаемъ. Не такъ, чтобы во-всю (это вредно и гадко), а -- такъ, какъ теперь... Такъ лучше.
-- Ты думаешь?
-- Да. И жалѣю, что не умѣю пить, то-есть -- не хочу, забываю объ этомъ...
И онъ отвернулся къ стѣнѣ.