ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
-- Ну, что? Вы прочли -- да?-- набросилась на меня Зина.
(Мы встрѣтились съ ней во время утренняго чая).
-- Да. И весь подъ обаяніемъ прочитаннаго...
И я сталъ передавать ей свои впечатлѣнія. Зина внимательно слушала. Лицо ея (было блѣдно, и подъ глазами легли темныя тѣни. Она, видимо, дурно спала эту ночь...
-- Но (виноватъ!), вамъ нужно не это,-- васъ больше интересуетъ вопросъ о вашемъ разрывѣ съ Абашевымъ -- да?
-- Да, я боюсь быть виноватой. Скажите: я была не права? Я не смѣша съ нимъ рвать отношенія -- да? Говорите!
-- О, нѣтъ! Успокойтесь, Зина. Вы не при чемъ здѣсь. Онъ шелъ своей дорогой. "если онъ къ своему окончательному рѣшеніи пришелъ -- какъ онъ говоритъ -- "уторопленнымъ шагомъ", такъ толчкомъ была смерть Плющикъ. А смерть ея отъ вашего разрыва съ нимъ ничуть не зависѣла. И потомъ: онъ несъ на своихъ плечахъ совсѣмъ иную тяжесть. И въ свое время (въ Петербургѣ) онъ и самъ ушелъ отъ васъ... Такъ что -- предостережена Сагина относительно что вы можете "доломать ему гpyдь", это -- просто фраза. Наоборотъ: я думаю, что эти толчки со стороны, до нѣкоторой степени, отвлекали даже его и онъ прошелъ дальше, чѣмъ еслибы этого не было. А вы -- вы дали ему только временный отдыхъ и счастье. Онъ и самъ говоритъ это -- и "почтительно обнажаетъ голову" передъ "красивымъ прошлымъ"...
И я долго говорилъ въ этомъ смыслѣ стараясь всячески разубѣдить и успокоить Зину, разогнавъ ея мысли о ея виноватости...
-- А я (вы знаете?),-- я не заснула всю ночь,-- сказала Зина.-- У меня изъ мезонина видна полоса свѣта отъ лампы изъ вашей комнаты. И я знала что вы читаете; и такъ мучилась; и не разъ порывалась пойти и спросить къ вамъ -- что?... А потомъ (неожиданно какъ-то) уснула. И странно! Со мной никогда этого не было: я -- плакала во снѣ. А что мнѣ снилось -- не помню. Меня разбудила Гаша; и когда я проснулась -- мое лицо было мокро отъ слезъ...
Брови ея дрогнули...
-- Это -- какъ у Гейне:
Я плакалъ во снѣ,
Мнѣ снилось --
Лежишь ты въ могилѣ...
Зина вдругъ разрыдалась -- и убѣжала изъ комнаты...
------
Вечеромъ того же дня мы съ Зиной опять сидѣли передъ открытымъ окномъ ея комнаты. Это былъ любимый ея уголокъ. Отсюда ей далеко было видно и въ поле, которое на горизонтѣ замыкалось длинной полосой лѣса. То былъ -- абашевскій лѣсъ. За него уходило солнце; надъ нимъ погорала заря; и тамъ -- въ этомъ лѣсу -- стояла когда-то фигура человѣка, окутаннаго сумракомъ ночи. Человѣкъ этотъ смотрѣлъ на огонекъ изъ окна этой вотъ комнаты,-- и огонекъ отозвался ему: онъ вспыхнулъ и -- "коснулся звѣздъ неба"...
Темно уже было. Луна взошла -- и серебристый свѣтъ ея легъ на полу и освѣщалъ кресло, на которомъ сидѣла Зина, край бѣлаго платья, плечо,-- онъ дрожалъ въ завиткахъ темныхъ волосъ понурой головки и окружалъ ее ореоломъ. Но лицо Зины оставалось въ тѣни. Свѣтъ падалъ сзади -- и только мѣшалъ мнѣ всмотрѣться...
-- Да,-- задумчиво говорила Зина.-- Записки эти имѣютъ большой интересъ. Это -- кровавая страница изъ жизни современнаго интеллигента, и она поучительна... Я знаю: вы зря это не бросите. Возьмите ихъ. Вы снимете копію съ этихъ тетрадей и вернете ихъ мнѣ. Сагинъ (онъ былъ у меня) говорилъ, что было письмо и къ нему, и обѣщалъ мнѣ прислать копію. Я перешлю ее къ вамъ...
-- Да!-- вспомнилъ я.-- О какомъ это послѣднемъ своемъ желаніи говорилъ Абашевъ въ письмѣ къ вамъ?
-- О своемъ завѣщаніи. Онъ просилъ меня черезъ Сагина принять отъ него этотъ даръ...
-- И -- вы?
-- Отказалась, конечно! Зачѣмъ мнѣ все это? Послѣ того, что произошло между нами, это и просто не могло имѣть мѣста... И я удивилась даже -- какъ это чуткій Абашевъ не хотѣлъ понять этого... Положимъ, онъ писалъ свое завѣщаніе значительно раньше,-- оговорилась Зина.-- Сейчасъ же я могла согласиться принять отъ него только тотъ уголокъ въ которомъ... Голосъ ея оборвался...
-- ...который онъ назвалъ "гнѣздышкомъ Зины",-- договорилъ я.
-- Да. Только '
-- Къ кому же перейдетъ его состояніе?
-- Къ роднымъ его. Сагинъ мнѣ говорилъ, что если я откажусь, онъ не упуститъ этого имѣнія и перекупитъ его у родныхъ...
-- Виноватъ. Я хотѣлъ васъ спросить еще объ Аришѣ. Гдѣ она?
-- Она теперь богомолка. Ушла бродить по монастырямъ... Сагинъ видѣлъ ее, бесѣдовалъ съ ней, и говорилъ мнѣ, что это человѣкъ съ мистическимъ складомъ ума. Смерть Абашева поразила ее. И она замкнулась въ себя, и на всѣ уговоры Сагина -- остаться,-- отвѣчала однимъ:-- "Пойду по святымъ мѣстамъ молиться за него. Стану замаливать грѣхъ его"... Сагинъ говорилъ мнѣ, что она произвела на него очень сильное впечатлѣніе. Онъ показывалъ мнѣ и сдѣланный имъ этюдъ съ нея въ маслянныхъ краскахъ. Да -- прекрасное, блѣдное лицо, съ сурово сжатымъ ртомъ и прикованными къ чему-то глазами... Мнѣ она часто снится. Какъ только похоронили Абашева -- она сшила себѣ костюмъ богомолки и ушла...
-- Странно... И потомъ: мнѣ очень хотѣлось бы видѣть лицо Плюшикъ. У васъ нѣтъ портрета ея?
-- Есть.
Она встала, безшумно прошла по ковру, зажгла свѣчу и -- открывъ альбомъ -- указала мнѣ:
-- Вотъ...
Я -- закрывая руками отъ свѣта глаза -- пригнулся къ портрету. Да -- именно такой я и представлялъ себѣ Плюшикъ. Она, правда это, была не изъ красавицъ (какъ говорилъ Абашевъ), но было въ ней что-то притягательное женственное и сразу чарующее... Пышные, свѣтлые волосы ея ("Волосы Вероники" -- вспомнилось мнѣ), толстой косой, лежали у ней на плечѣ. Большіе, сѣрые глаза ея смотрѣли спокойно и вдумчиво...
-- Она здѣсь много теряетъ---сказала, стоя у меня за спиной, Зина.-- Ее надо было видѣть живой. Она -- обворожительна. И потомъ -- у нея чудная фигура, на которой (Абашевъ правъ) -- и "гр. де-Куртенъ срѣзался"... Вы знаете эту картину?
-- Да, знаю.
-- Такъ -- вотъ.-- (Она помолчала).-- И вообще -- стоитъ только прочесть четвертую часть записокъ Абашева, чтобы понять.,-- тихо сказала Зина:-- что я должна была посторониться и не мѣшать имъ... Онъ любилъ эту великолѣпную дѣвушку больше меня,-- больше всѣхъ! А насъ было много: Луша -- Хрестя -- Саша -- Зина -- Елена -- Ариша... И потомъ еще два силуэта въ прошломъ: дѣвушка, "съ безкостнымъ тѣломъ", въ грудь которой онъ "не достучался", и -- та, которая (когда-то и гдѣ-то) покрывала его ароматной косой... Да! я забыла еще ту, которая молилась богу Таштеру -- темную жемчужину "издранныхъ шатровъ",-- а Абашевъ заглянулъ и туда...
Голосъ Зины звучалъ глухо. Я слушалъ ее -- и смотрѣлъ на того, о комъ говорила она (рядомъ съ карточкой Плющикъ -- въ альбомѣ -- была помѣщена и карточка Абашева). Открытое, гордое, умное и больное лицо его, съ прекраснымъ, характернымъ ртомъ, спокойно и просто смотрѣло съ портрета. Но пристальный взглядъ его былъ тяжелъ и неподвиженъ...
-- Какая нервная красота!-- невольно сказалъ я. (Зина молчала).-- А то, что вы сказали сейчасъ, Зина (простите: я говорю вамъ, какъ другъ), мнѣ не нравится... Я не могу бросить камнемъ въ Абашева. Я предоставляю это сдѣлать другимъ, совѣсть которыхъ не раскрываетъ передъ ними "воспоминаній длинный списокъ"... Я могу сказать только то, что его отношенія къ женщинѣ были чисты и цѣломудрены. Да, какъ у немногихъ изъ насъ... Оставляя въ старой? "силуэты" (какъ вы выражаетесь), и ограничивая нашъ просмотръ реальными образами, мы придемъ къ выводамъ, далеко не въ пользу всѣхъ тѣхъ, кого любилъ Абашевъ. Хрестя -- первое и чисто юношеское увлеченіе женщиной (вы знаете это),-- было грубо поругано ею... Луша -- та просто развратная дѣвушка...
-- А, можетъ быть,-- тихо сказала Зина,-- измѣна ея и предпочтеніе, сдѣлланое ею въ пользу стихійно-грубаго Доpошина, было протестомъ съ ея стороны...
-- Противъ чего же?
-- Противъ литературно-истонченной абашевской манеры любить, переряживающей простыхъ русскихъ дѣвушекъ -- Лушъ, Сашъ и Хрестей -- въ древне-греческихъ Эосъ?
-- Изъ его отношеній съ Лушой этого, во-первыхъ, не видно. А если бы даже и такъ, такъ неужели же обывательски-упрощенная манера отношенія къ женщинѣ,-- манера, которая чаще всего сводится къ вульгарному сованію кредитки,-- неужели это лучше того опоэтизированія, которымъ окружалъ Абашевъ и Лушу, и Хрестю? Я этого не думаю. Абашевъ любилъ ту же Лушу. Онъ тащилъ ее вверхъ. Но Дамокловъ мечъ солдатскаго сапога висѣлъ надъ ней, и если не солдатъ, такъ (все-равно!) Смердяковъ-Дорошинъ, рано-поздно -- а всталъ на дорогѣ... Ариша?-- Но вы знаете, что въ данномъ случаѣ Абашевъ былъ только пассивнымъ лицомъ, и ему можно только аплодировать за его гуманное отношеніе къ этой несчастной... Что же касается Саши -- такъ здѣсь ли стать упрекать его, искренно любившаго, и потянувшагося къ объятіямъ этой чудной дѣвушки (няньки и матери), на груди которой онъ только и могъ найти минутный отдыхъ и счастье... Я перехожу къ двумъ центральнымъ фигурами, говорить о которыхъ я могу только почтительно обнаживъ голову... Зина -- ушла. Она была слишкомъ горда. А, можетъ быть, и -- слишкомъ женщиной, чтобы сумѣть посмотрѣть на Абашева иными глазами. И я не сужу ее. Это -- дѣло характера, взгляда и организаціи... Но пусть же не судитъ его и она! И вотъ--въ качествѣ друга (а монополія этихъ господъ -- говорить въ глаза правду) -- я и стараюсь сейчасъ изъ милыхъ ручекъ Зины осторожно взять камень, который мараетъ бѣлизну ея рукъ...-- и я взялъ эти холодныя ручки, которыя такъ неудержимо дрожали, и поцѣловалъ ихъ... Зина порывисто вдругъ наклонилась ко мнѣ и -- поцѣловала меня въ голову...
-- Какъ друга и брата...-- проговорила она, и -- отойдя быстро къ окну -- перегнулась въ него и затихла...
А -- рядомъ поставленные -- портреты Елены и Абашева, казалось, смотрѣли на насъ и внимательно слушали...
-----
Когда Зина обернулась ко мнѣ, лицо ея было спокойно. Она подошла къ столу, зажгла лампу, и -- прикрывъ ее абажуромъ (отчего въ комнатѣ все вдругъ завуалировалось красивой дымкой полумрака) -- присѣла напротивъ меня и довѣрчиво, кротко взглянула... Омытые слезами глаза ея не таили уже въ себѣ гнѣва и были только задумчивы...
-- Да, вы правы,-- сказала она.-- Во мнѣ говоритъ нехорошее чувство, и -- довольно объ этомъ. Вернемся къ Абашеву. Скажите мнѣ... Я вотъ -- наблюдаю одно очень характерное явленіе, но пока еще на двухъ-трехъ примѣрахъ (Абашевъ, Сатинъ и мой братъ). Это -- ихъ отношеніе къ женщинѣ. Всѣ они -- разные по своимъ характерамъ люди -- одинаково, или почти одинаково, смотрятъ на женщинъ. Всѣ они тяготѣютъ къ Сашамъ... Братъ (я его такимъ никогда не видала),-- онъ плачетъ и не хочетъ скрывать своихъ слезъ. И, право, глядя на него, невольно хочется думать, что онъ не просто жалѣетъ -- онъ любитъ... Вамъ (какъ?) не казалось это?
-- Представьте -- да...
-- Вотъ видите! У Абашева -- Саша; у Сагина -- Проталинка (помните?); и братъ мой тоже у ногъ той же Саши... Что -- и всѣ такъ? Абашевъ -- тотъ прямо говоритъ, что не хочетъ "парадировать слабымъ, шатающимся изъ стороны въ сторону субъектомъ на глазахъ у любимой женщины"... Онъ видитъ пытку въ этомъ -- такъ это мучительно! Братъ мнѣ понятенъ: онъ и вообще кутается въ тогу. А -- тотъ? Тотъ вслухъ говорилъ обо всемъ. Но вотъ, и онъ тоже не хочетъ быть всегда откровеннымъ -- и опускаетъ забрало. Порывомъ, внѣ дома, я и скажу; а дома, всегда, и я тоже хочу быть однимъ... Выходитъ, вѣдь, такъ! Но, вѣдь, это ужасно. Одинъ и одинъ, и всегда одинъ... А въ видѣ отдыха -- общеніе съ ребенкомъ. Я раньше думала, что это... ну -- просто потребность въ женщинѣ; и -- нѣтъ: это не то... Они прямо тяготѣютъ къ Сашамъ. Имъ съ ними легко. Наивные глаза той ихъ не стѣсняютъ. Братъ -- такъ тотъ прямо бредитъ Сашей. Скажите; и вы такъ? и всѣ? Скажите мнѣ искренно (я знаю, что это наивно, смѣшно: но, слушайте, бросимъ условности!),-- скажите: къ кому бы пошли вы -- ко мнѣ или къ Сашѣ? Ну, допустимъ, что это серьезно... О, не смѣйтесь! Я серьезно, я хочу это знать... Вы милый; вы -- я знаю -- поймете...
И она вся наклонилась ко мнѣ, вся подалась съ кресла -- и темные глаза ея такъ и вперились въ меня...
-- Да? правда? и вы -- къ ней?..
-- Но, Зина, мнѣ, право, такъ трудно отвѣтить на это. Въ самомъ-же, дѣлѣ: я вижу васъ всю, какая вы есть, живую, мыслящую, чувствующую; я слышалъ недавно, какъ пѣли вы; да и вообще -- вы такая незаурядная рѣдкая дѣвушка; вами легко такъ увлечься... Вы -- такъ красивы! Но въ тоже время -- все, что способно у васъ чаровать, у васъ на лицо. А та -- мертвая. Какъ же сравнить васъ? Вашъ братъ говоритъ (а онъ зналъ ее), что она "обаятельна до поразительности", что онъ -- "и не видалъ такихъ"... И кто поручится, что и я не сказалъ бы того же, еслибъ я ее видѣлъ и зналъ? Вы вспомните: и Сагинъ былъ очарованъ Сашей. Теперь вотъ мнѣ кажется, что мой выборъ палъ бы на васъ; а тогда... тогда -- я не знаю. И наконецъ: въ данномъ случаѣ (вы хорошо понимаете это) васъ и сравнивать-то приходится такъ своеобразно. У васъ и плюсъ за минусъ идетъ, а тамъ и минусъ равняется плюсу. Вѣдь, разъ человѣкъ бѣжитъ отъ свидѣтелей и хочетъ быть однимъ, тутъ безусловно и всякій потянется къ Сашѣ. Потянется... мнѣ выраженіе это напоминало нашъ разговоръ съ вашимъ братомъ (тамъ -- подъ первымъ впечатлѣніемъ этой ужасной картины);-- такъ онъ, напримѣръ, такъ прямо и говоритъ, что пошелъ бы за Сашей. Васъ онъ, помнится, сравнивалъ съ "ландышемъ". Но весь ароматъ его онъ мѣнялъ на "просто лѣсной чистый воздухъ" (а это и есть -- съ его словъ -- Саша). Онъ васъ характеризовалъ, какъ "женщину-друга", а ту -- какъ "женщину-мать". Абашевъ вонъ, помнится, говорилъ о тяжести "другой психики". И если поразобраться, такъ въ результатѣ у насъ и здѣсь получится та же боязнь "другой психики": тяжело и съ одной, дескать... А при такомъ взглядѣ на дѣло -- безспорно: чѣмъ вы богаче духовно, чѣмъ труднѣе укрыться и замуровываться отъ васъ -- тѣмъ вы и нежелательнѣй. Вы вотъ щадите вашего брата, вы ему помогаете играть въ прятки. "это, навѣрно, коробитъ его. Какъ ни какъ, а онъ беретъ милостыню. Но, вѣдь, вы только сестра а онъ -- только братъ. А измѣните вы роли -- и очень возможно, что получится "пытка". И все-таки: бѣжать отъ васъ -- значитъ хвалить васъ. Но только не наоборотъ, примѣняясь къ Сашѣ. Тамъ, помимо отсутствія нежелательной и стѣснительной солидарности могли быть (и -- судя со словъ Сагина и вашего брата -- были) и другія положительныя качества. Вѣдь, Саша эта, судя по всему, была явленіемъ исключительнымъ. А разъ это такъ -- бѣгство отъ Зинъ и тяготѣніе къ Сашамъ не можетъ быть явленьемъ "типичнымъ". Оно -- характерно, правда. Но, гдѣ онѣ -- эти Саши? Не всякая Саша -- Саша. Есть Хрести и Луши...
-- Женщина-мать... да,-- задумчиво проговорила она,-- я понимаю это. Имъ нелюбовь нужна, а просто отдыхъ и интимная, ихъ освѣжающая, близость съ добрымъ и любящимъ ихъ существомъ. А все остальное;-- прочь: оно сопряжено съ неудобствами... Женщина-мать -- да! въ этомъ весь братъ (и онъ былъ бы съ ней счастливъ). И кстати: какая она милая и славная, эта Саша! Я раньше много о ней думала, и никогда не умѣла ясно себѣ представить ее. она -- красавица! И какая она молодая, цвѣтущая... Прелесть! О да,-- братъ и она были бъ пара. Но -- тотъ? Положимъ, и онъ смотритъ такъ же: и въ своихъ комментаріяхъ къ Фаусту, и послѣ... Да, да: библейская Гретхенъ Гете, Регина Зудермана -- вотъ что имъ нужно. Не даромъ онъ такъ волновался, заглянувъ подъ "отодранные шатры" цыганскаго табора... Онъ отыскалъ тамъ свою Имеральду...
Зина задумалась.
Она отошла къ окну -- и застыла тамъ въ красивой, задумчивой позѣ. Луна освѣщала ее...
...Такой она, когда-то (вспомнилось мнѣ), играла сонату Бетховена -- и Абашевъ сидѣлъ и слушалъ ее...
-- Да,-- задумчиво говорила она,-- жизнь сурово ломаетъ жизни этихъ людей. И что будетъ дальше, потомъ? Вѣдь эта оторванности этотъ разладъ съ жизнью -- чѣмъ дальше, будетъ острѣй и суровѣй. Страшное "завтра"! Абашева звали "Предтеча". И правда: онъ -- одинъ изъ тѣхъ многихъ которые такъ же будутъ стонать и мучительна думать эту вѣковѣчную думу...
Она обернулась ко мнѣ.
-- Знаете, мнѣ часто рисуется жизнь въ видѣ колоссальной арфы -- и костлявая лапа Судьбы играетъ на ней и безжалостно рветъ на ней струны... Ихъ хватитъ. И струны эти звенятъ и рвутся... Вотъ она ускоряетъ темпъ -- и играетъ: войну, революцію, голодъ... О, сколько порвано струнъ. И Абашевъ... оборвалась и зазвенѣла и эта струна. И струны моей души (а онѣ звучали съ нимъ въ унисонъ -- онѣ детонируютъ ноютъ, дрожатъ, и никогда, никогда не умолкнутъ...
Она подошла ко мнѣ:
-- Прощайте! Поздно. Вамъ завтра рано вставать... Но, слушайте!-- вдругъ встрепенулась она,-- зачѣмъ вы вотъ ѣдете? Кому это нужно? Вопросы эти (я знаю!) зовутся наивными- дѣтскими... Но, слушайте,-- зачѣмъ же такъ все сложилось, устроилось и такъ обставилась вся жизнь и такъ невозможно обратное, что даже тѣ. кто говоритъ объ этомъ и спрашиваетъ кажутся такими наивными и такими ребячливыми?..
Она протянула мнѣ руку...
Я почтительно цѣловалъ эти милыя, блѣдныя ручки и мжѣ было мучительно жаль эту стройную, темноглазую дѣвушку, залитую свѣтомъ луны...
-- Прощайте!-- и руки Зины вдругъ поднялись и. крѣпко обвились вокругъ моей шеи, и она принизилась вся, и -- поцѣловала меня...
-- Какъ друга, какъ брата...-- повторила она свою милую фразу, довѣрчиво, вся прижимаясь ко мнѣ...