LII.
Еще зимой какъ-то, придравшись къ мысли приказчика -- построить въ лѣсу хуторъ для большаго удобства обработки нашихъ дальнихъ "запольныхъ" полей, я тогда же еще (постройка -- это моя страсть) сдѣлалъ наскоро смѣты, организовалъ доставку и заготовку строительныхъ матеріаловъ, распорядился о наймѣ плотниковъ; и сейчасъ, какъ только стала весна въ лѣсу, у насъ запѣлъ топоръ...
Молчаливый и задумчивый лѣсъ оживился.
На тѣсной, ровной полянкѣ (тамъ, гдѣ была разбита усадьба подъ хуторъ) рубились заразъ нѣсколько срубовъ. Тутъ же, сбоку, копошились и каменщики, бутя кирпичемъ прорытые рвы подъ фундаменты. Въ лѣсу, въ отведенномъ участкѣ на срубъ, сновали уже покупатели (крестьяне больше...); и между деревьями, здѣсь и тамъ, виднѣлись запряженныя въ длинныя дроги ихъ противно и жалко-худыя, сморенныя за зиму, клячи. Особенно бросался въ глаза своее худобое одинъ низкорослые, бѣлый старикъ меринъ, которые, сквозь челку густыхъ, неопрятныхъ волосъ, недружелюбно и зло оглянулъ насъ -- меня и мою сытую, статную, красиво подсѣдланную лошадь. Я потянулся къ нему -- приласкать его; но демократъ-конь отсѣлъ вдругъ назадъ и сдѣлалъ гримасу -- оскалилъ старые, желтые зубы...
Что-то кольнуло меня...
Смѣшно это -- да? Но отъ себя не уйдешь: впечатлѣніе это вздорное и быстро мелькнувшее картинки темною тѣнью легло на мое настроеніе. И я недовѣрчиво всматривался и въ лица людей, боясь словно и въ нихъ встрѣтить тѣ же чувства злобы ко мнѣ и отчужденности. И мнѣ даже казалось, что все это есть, и что только условныя формы привычки и такта маскируютъ то и другое. Я замкнулся въ себя и поторопился уѣхать изъ лѣса,-- на этотъ разъ такъ-таки и не познакомившись съ артелью плотниковъ.
...Послѣ, успѣю!-- рѣшилъ я и повернулъ домой лошадь.
И все же одна приземистая, сутулая фигура сѣдобородаго старца въ живописныхъ лохмотьяхъ (во всемъ мрачномъ паѳосѣ пластичное нищеты босяка), невольно, какъ нѣчто здѣсь, въ деревнѣ, совсѣмъ неожиданное, приковало мое вниманіе.
-- Кто это?-- спросилъ я приказчика.
-- Николае Клепиковъ. Зовутъ его больше Мелентичъ. Не помните?
-- Нѣтъ.
-- Пропащіе, можно сказать, человѣкъ. Пьяница. Какъ живъ еще? Негдѣ вотъ взять -- онъ и работаетъ до перваго гривенника. А тамъ -- и опять въ кабакъ... У насъ онъ поденно (присталъ -- проситъ...): рвы подъ фундаменты рылъ вонъ... А теперь щепу собираетъ. Такъ -- абы что! Зря пропалъ человѣкъ. Конечно, слабость... А поговорить съ нимъ -- куда! Смышленые. Первые у насъ балагуръ. И злое: гладить гладь, да по шерсткѣ.
Босякъ въ это время тащилъ куда-то бревно и, шутливо ругаясь съ кѣмъ-то изъ плотниковъ цинично выплевывалъ грязную, манерно-рифмованную ругань... Лохмотья его портовъ волочились за нимъ грязное ветошью поземи; а рукава рваной куртки-хламиды развѣвались, какъ крылья... Босыя ноги его были ужасны!..
Проѣзжая мимо него, я заглянулъ въ это багрово-синее лицо старца-циника и содрогнулся... Заплывшіе, черные глазки его, встрѣтясь со мной, лукаво вдругъ сузились. Аффектированно сорвавъ свою рваную шапку, онъ обнажилъ цинично-грязную лысину, поклонился и "сдѣлалъ колѣнце"...
Ему аплодировалъ хохотъ артели...