LXI.
Уѣзжая домой и проѣзжая по лѣсу, я вдругъ прислушался, и задержалъ лошадь. Да: кто-то пѣлъ, и -- тихо, но, все приближаясь ко мнѣ и идя, очевидно, навстрѣчу...
Я тронулъ лошадь.
-- Кто бъ это?
А поющій, и я уже слышалъ -- женскій голосъ становился все громче, громче... И скоро по лѣсу, дуэтируя съ эхомъ, и задорно отчеканивая каждое слово, катилась извѣстная фабричная "частушка":
Любилъ лѣто,
Любилъ осень,
А теперь меня,
Сволочь, бросилъ...
-- А... Пелагея!-- узналъ я.
Да: это была она, кухарка плотниковъ. Шла она, очевидно, съ пасѣки, гдѣ (въ большой избѣ лѣсного караульщика) и помѣщалась пека кухня плотниковъ.
Между деревьевъ мелькнула фигура бабы, съ ребенкомъ въ рукахъ, а возлѣ нея семенила -- бѣжала голыми ножонками, едва поспѣвая за матерью, дѣвчурка, лѣтъ шести. Завидя меня, Пелагея застыдилась и перестала пѣть.
Мы поравнялись.
Это была заморенная, худая бабенка, съ удивительно добрымъ и болѣзненно-блѣднымъ личикомъ, по которому залегла уже цѣлая сѣть неуловимыхъ, тонкихъ и странно-подвижныхъ морщинъ. Морщины эти то вовсе сбѣглли съ лица, то откуда-то вдругъ опять выступали, мѣняя всякій разъ до неузнаваемости это болѣзненное, нервное и капризно-подвижное личико. Добрые, свѣтлые, голубенькіе глазки бабенки искрились смѣхомъ... Но, было и еще что-то въ этихъ глазахъ--что-то не сразу примѣтное, острое, колющее...
-- Здравствуй, Пелагея!
-- Здравствуйте, Валентинъ Миколаичъ!
-- А я вотъ, ѣхалъ и думалъ: кто же это распѣваетъ? А это -- ты...
-- Отъ скуки, Валентинъ Миколаичъ. Отъ скуки...
-- Что такъ? И что это на васъ напало? Тамъ вонъ -- Антипъ, говорятъ, скучаетъ. Здѣсь -- ты...
-- Ахъ ты, Царица Небесная!-- всплеснула бабенка руками.-- Гляди: разсказали ужъ, черти! Нахлустили ужъ... Вотъ, сволочи-то! Должно, все -- Игнатка этотъ? Вотъ, Иродъ-то! Онъ, онъ... Кому жъ больше? Брехъ малый...
-- А развѣ это правда?
Она было застыдилась, прикрылась фартукомъ... Но, вдругъ, сразу глаза ея сузились и утонули въ морщинахъ...
-- Правда, Валентинъ Миколаичъ! Брехать даромъ не стану. Я -- дура на это. Правда истинная. Что тамъ! Что было, то было. Оступилась. Таиться не стану.
-- Какъ же такъ? Вѣдь, ты жъ живешь съ Петракомъ?
-- Такъ что жъ? Вѣдь, его сейчасъ нѣтъ, Петрачка-то...-- наивно пояснила она.-- И тутъ и этотъ, чортъ бородатый! Присталъ не съ тѣмъ,-- хоть ты, что! Какъ "тѣ-то" его надоумили... Извѣстно: перепились, черти! И онъ тоже, анчихристъ этотъ... Старъ, старъ, а -- поди ты! Молодому не уступитъ. "тутъ (не потаюсь) и мнѣ поднесли. Ну, а хмельная баба, извѣстнo,-- чужая.
-- Но какъ же Петракъ-то?-- недоумѣвалъ я.-- Вѣдь, онъ же пріѣдетъ и все это узнаетъ...
-- Какъ не узнать! Узнаетъ. Все до нитки распишутъ. Вотъ пуще! Тѣ-то и помолчатъ! (Она усмѣхнулась.) -- Малый горячій: вразъ отвалтузитъ... Да, вѣдь, что жъ Петракъ... (Бабенка вздохнула.) -- Онъ, вѣдь, вы слышали? сватается. Сказываютъ: дѣвка хорошая...
-- Ты, что же, не сердишься?
-- И что, такъ-то, скажете! Нѣтъ. За что? Нешто я ему -- пара? Со мной, что? Такъ: баловство одно. А ему надо дѣвочку, чистенькую. А я -- что? Трепло. Я вотъ, и -- съ нимъ; и -- съ Антипкою, лѣшимъ (разсказали таки, вотъ сволочи-то!); и -- съ другимъ кѣмъ... Нешто такая нужна ему? Знаете: всякому свое...-- вздохнула бабенка...
-- Но, скажи мнѣ: ты, вѣдь, семейная?
-- Какъ это?
-- Мужъ у тебя есть? Или, былъ?
-- О, это-то! Какъ не быть? Былъ. Да завихрился онъ, мужикъ мой. Въ бѣгахъ онъ. Онъ у меня,-- головушка забубенная: конокрадъ онъ. Изъ "замка" бѣжалъ, и въ бѣгахъ. To -- приходилъ все, провѣдывалъ, гостинчика нашивалъ... А апосля того: все -- рѣже, все -- рѣже; а теперь вотъ, и не знаю, гдѣ онъ. Живъ, нѣтъ ли?.. А я вотъ -- одна и осталась: живи, какъ знаешь...
Бабенка задумалась.
-- Тотъ-то вотъ,-- указала она на ребенка, что держала въ рукахъ -- тотъ-то -- "нагульный". А дѣвочка, это -- отъ мужа. А теперь вотъ -- сиротка.
Про этого орла я неговорю... ("Орелъ" этотъ, съ надутымъ, замараннымъ личикомъ, равнодушно таращилъ свои мутные, свѣтлые глазки изъ-подъ, красной гарусной шапочки съ кисточкой.) -- Ишь, лупоглазый! На свои, видно, плечи нагуливала... А ту-то вотъ -- жалко. Онамедни иду, это я за щепой къ срубамъ (по веснѣ еще...). Да. А она и ввяжись за мной. Идемъ мы, ручей бѣжитъ... Я возьми ее, такъ-то вотъ, на руки, да и скажи ей: "Дочечка, аль, кину тебя въ-воду я -- а? Что будемъ мучиться? Хлѣбушка нѣту-ты"... А она (чисто сердце мое вынула!):-- "Не кидай, говоритъ меня, мамушка! Мнѣ, говоритъ, и хлѣбушка не надобно. Одну, говоритъ корочку ѣсть буду"... Извѣстно: ребенокъ...
Изъ голубенькихъ глазокъ бабенки струились слезы...
-- То-то вотъ, нужда-то наша... Съ весны-то, какъ артель на работу -- я въ куфарки; а зимой -- побираюсь... Землишку-то, было у насъ три безъ четверти, "міръ" отобралъ. Знаете: недоимки... Одна не управилась. Только всего и осталось, что, хатенка "на куриныхъ лапкахъ, на собачьихъ пяткахъ"...-- и она засмѣялась...
И вдругъ спохватилась:
-- О, да что жъ это я! Закудахталась. Съ ужиномъ запоздаю. Итти надо-ть. Прощайте, Валентинъ Миколаичъ. Пойду я...
-- Прощай, Пелагея.
И мы разстались.
Минуту спустя, за спиной у меня опять также беззаботно катилась "частушка", будя уснувшее эхо:
Любилъ лѣто,
Любилъ осень,
А теперь меня,
Сволочь, бросилъ...