LXXXIV.
Когда мы съ Зиной подходили къ террасѣ, былъ уже вечеръ, и небо отливало заревомъ заката...
-- Однако!-- шепнула мнѣ Зина.-- Мы съ тобой позабыли о времени. И братъ ужъ пріѣхалъ...
-- А тебя это стѣсняетъ?
-- О, нѣтъ, дорогой мой! Нисколько...-- и она засмѣялась.-- "Поругать меня некому"...
На террасѣ готовили чай. Всѣ были тамъ. И до насъ доносились ихъ говоръ и смѣхъ...
Насъ завидѣли -- и Сагинъ быстро пошелъ къ намъ навстрѣчу...
-- Здравствуйте, Зинаида Аркадьевна!-- ласково заговорилъ онъ.--
Простите: я еще путемъ не успѣлъ разсмотрѣть васъ, а ужъ прошу васъ...
-- О чемъ же?
-- Не откажите намъ въ милости: спойте намъ что-нибудь!-- О, сколько угодно! Мы съ Валентинъ Николаевичемъ такъ много и такъ Оживленно болтали, и я такъ мило настроена, что, какъ никогда, хочу пѣть...
-- И, ради Создателя, только не прямо сейчасъ же, а--послѣ чая: я умираю отъ жажды!-- весело отозвался ей Костычовъ, который всегда, какъ только дѣло касалось музыки, становился и милъ, и общителенъ.
Вслѣдъ за нами, на террасу вошелъ Обжинъ. Мы поздоровались. Обжинъ -- нашъ общій знакомый по Петербургу. Это простой, милый малый, одинъ изъ тѣхъ, о которыхъ вообще говорятъ, что "пороху онъ-де не выдумаетъ". Но, это ничуть не мѣшало всѣмъ очень любить его. Здоровый, красивый, бодро смотрящій впередъ, вѣрящій въ жизнь и въ свое умѣнье ей пользоваться, онъ былъ типичный "дѣлатель жизни". На такихъ людей и смотрѣть какъ-то весело. Но, Богъ съ нимъ! О немъ и не заболтаешься... Обжины эти сразу всѣмъ ясны. Ихъ часто исчерпываетъ и просто -- ихъ паспортъ...
-----
-- Зина-ида Аркадьевна!-- ошибся и спохватился я во-время.-- Скажите: что будете пѣть вы?
Она усмѣхнулась...
-- "Истомилась, устала я"... Потомъ "Лѣсной Царь", "Никому не скажу"... Вы это, помню, любили...
-- О, да!
-- Ну, а потомъ -- не знаю право. Посмотримъ...
Всѣ занялись чаемъ.
Помню: всѣ говорили, смѣялись кругомъ... Но -- что, и -- о чемъ, не знаю, не помню, не слышалъ. Я былъ охваченъ какой-то сомнамбулой... Впечатлѣнія дня вдругъ обступили меня, и я утонулъ въ нихъ. Широко открытыми глазами я напряженно смотрѣлъ куда-то въ себя и былъ словно въ бреду... Иногда извнѣ до меня долеталъ надоѣдливо мѣшающій мнѣ чей-нибудь голосъ, который звалъ меня и назойливо о чемъ-нибудь спрашивалъ. Я просыпался, старался понять, что такое имъ надо, отвѣчалъ, и опять погружался въ свой фантастическій міръ, который тянулъ къ себѣ и засасывалъ... Я очнулся только тогда, когда всѣ (сразу, какъ-то) примолкли, и мы очутились въ просторной, большой комнатѣ, тамъ, гдѣ стоялъ и рояль...
Рояль былъ открытъ. Свѣчи горѣли. Костычовъ возился съ нотами, И Зина съ нимъ рядомъ... Въ кружевномъ, бѣломъ платьѣ, съ мягкими извивами черныхъ волосъ и этимъ бархатистымъ взглядомъ большихъ, черныхъ-черныхъ, какъ ночь, глазъ... Изящная, стройная, чарующая, близкая мнѣ и -- далекая...
Я смотрѣлъ на нее -- и стонущая мысль давила мнѣ грудь:
...Зачѣмъ не одна ты со мной? Зачѣмъ они всѣ, посторонніе, съ нами? Вѣдь, ты жъ для меня только будешь и пѣть, и жить, и двигaться, и думать свои милыя мысли... А они, всѣ эти ненужные намъ, будутъ здѣсь! Они будутъ и видѣть, и слышать тебя! Зачѣмъѣ Ты -- моя! Ты вся, вся моя!..
...Нѣтъ! не вся...-- тоскливо заныло во мнѣ вдругъ...
...Не вся? Но, развѣ жъ, это возможно! О, милая! Жизнь живется одинъ только разъ, и мы пропустимъ и даромъ загубимъ съ тобой эту возможность быть (и не напрасно быть!) молодыми и любящими? И все -- во имя чего-то, неправильно понятаго? Ты -- молодая, прекрасная, любящая...
Я вздрогнулъ и -- замеръ...
Чудный, стенающій голосъ отвѣтилъ мнѣ: --
Ахъ, истомилась, изстрадалась я!
Ахъ, истомилась я горемъ...
Ночью ли, днемъ -- только о немъ
Думой себя истерзала я...
Прекрасные глаза Зины расширились, и смотрѣли куда-то поверхъ всѣхъ... И тоской и надломомъ звучалъ ея голосъ...
Жизнь мнѣ лишь радость сулила...
Туча нашла -- громъ принесла....
Все, что я въ мирѣ любила --
Счастье, надежды разбила...
Глаза Зины сверкнули слезами...
А рояль гнѣвался и рокоталъ бурей...
Сухой спазмъ давилъ мнѣ горло...
...О, зачѣмъ ты поешь такъ!-- метнулось въ моемъ воспаленномъ мозгу. А рыдающая драма пѣсни росла и росла...
Въ голосѣ Зины звенѣли слезы...
Ахъ, истомилась, устала я!
Ночью ли, днемъ -- только о немъ
Ахъ, думой себя истерзала...
Гдѣ же ты, радость бывалая?
И это былъ такой страдальческій крикъ-стонъ изболѣвшей надорванной женской души, и онъ такъ больно рѣзнулъ меня по сердцу, что я готовъ былъ вскрикнуть и самъ и броситься къ Зитѣ... О, да: она привнесла въ свое исполненіе что-то настолько лично-больное и лично ей пережитое, что всѣмъ стало больно и жутко... Лица всѣхъ были блѣдны. У Костычова дрожалъ подбородокъ. Нервное лицо Сагина дергала и поводила судорога...
Въ комнатѣ стало тихо. Всѣ не шелохнулись.
-- Ну, вотъ... Ну, вотъ, я и спѣли...-- ломающимся голосомъ начала было Зина.-- Простите, что я...-- она закрыла руками лицо и заплакала...
Костычовъ сидѣлъ молча, и угрюмо потупившись...
-- Вы -- геніальная артистка!-- подошелъ и сказалъ Зинѣ Сагинъ.-- Я слышалъ васъ и раньше, но я не зналъ васъ. Я преклоняюсь предъ вами...
Зина обернулась къ нему и, ласково улыбаясь сквозь слезы, отвѣтила.
-- Простите, но я не стою вашихъ похвалъ. Я никогда не пою, какъ сейчасъ. Сегодня я просто нервно настроена. Оттого это такъ. А для артиста этого мало. Онъ долженъ быть болѣе объективнымъ. Пѣть и плакать -- этого нельзя дѣлать. А. теперь... Господа! я прошу перерыва: къ "Лѣсному Царю" перейти сразу нельзя...
Зина встала и пошла на террасу.
-- Валентинъ Николаевичъ!-- сказала она, мимоходомъ:-- идемте, побродимъ въ саду. Я, кстати, вздохну; а вы поругаете меня за отсутствіе должной объективности...
Мы вышли.
-- Смотрите: какая чудная ночь! Сколько звѣздъ...-- беззаботно громко сказала она..
Но, пройдя нѣсколько шаговъ отъ террасы и вступивъ въ тѣнь аллеи, она такъ и рванулась ко мнѣ:--
-- Милый, родной мой! Зачѣмъ ты такъ любишь меня? Я не стою. Я такъ предъ тобой виновата... И зачѣмъ ты молчалъ и не поругать свою милую? Какая тамъ жертва! Кому? И во имя чего? Я люблю! И хочу залюбить, заласкать тебя... Да: я хочу загладить вину свою, милый,-- трепеща и вся прижимаясь ко мнѣ, и вся отдаваясь порыву, прерывисто полушептала мнѣ Зина.
Я только обнималъ ее и цѣловалъ ея руки...
Мы прошли всю аллею и остановились у лавочки. Здѣсь, на открытомъ мѣстѣ стало свѣтлѣй. Миріады дрожащихъ звѣздъ освѣтили лицо моей милой. У ногъ нашихъ тихо плескалась рѣки...
-- Сядемъ здѣсь. Я устала...-- сказала мнѣ Зина.-- О, дорогой мой, что жъ ты молчишь все? Ты не доволенъ, измученъ? Ты сердитъ на свою Зину -- да?
-- О, нѣтъ! Мнѣ только бъ припасть къ твоимъ маленькимъ ножкамъ... О, не гони. не отнимай у меня этого счастья, оно сразу пришла вдругъ и надавило на грудь мнѣ...
Я завладѣлъ ея ножками и, прижимаясь лицомъ къ нимъ, затихъ, замирая отъ счастья и муки...
...Отъ счастья?-- думалось мнѣ.-- Но, если это было счастье, такъ отчего же такъ больно гнело и давило мнѣ грудь? Или оно было такъ велико, что грудь моя не вмѣстили его? А если нѣтъ если это было не счастье, а мука, такъ отчего же всѣ сокровища міра я не взялъ бы за эти минуты, которыя текли сейчасъ у ногъ моей милой?..
Не знаю....
-- Намъ надо вернуться, родной мой! Пора...-- сказала Зина, вставая.-- Я не хочу и не могу больше пѣть. Не до того мнѣ. Моя душа полна однимъ тобой... И помни, родной мой: я -- вся твоя, жена твоя, любовница (о, пусть называютъ тамъ -- кто и какъ хочетъ!). Прощай. Завтра, послѣ обѣда, ты опять пріѣзжай сюда съ Сагинымъ. А утромъ, я буду ждать тебя одного... Братъ и Обжинъ уѣдутъ въ больницу. Крыгинъ всегда пропадаетъ куда-то... Мы будемъ одни. И (она пригнулась ко мнѣ и шепнула) я уведу тебя, милый, "въ свой теремъ высокій" и выйду оттуда... женой твоей. Хочешь?..
Я не могъ говорить, я задыхался и прижималъ къ груди ея милыя ручки, я цѣловалъ эти ручки, которыя завтра (какъ скоро!) хотѣли отдать мнѣ всю Зину...
-- Зина! звѣзды слышатъ, что ты говоришь мнѣ!
-- Да, милый. А ты все не вѣришь?
-- Но, Зина! Я хочу, и боюсь, и не смѣю повѣрить... Моя грудь не вмѣщаетъ вѣры...
-- Постой. Какая это звѣзда? Смотри: вонъ -- прямо, большая и яркая... Видишь?
-- Эта? (Я осмотрѣлся, и сразу узналъ). Это -- Капелла, изъ созвѣздья "Возничаго".
-- Ну, такъ пусть же она будетъ свидѣтелемъ. Красавица-Капелла!-- шутливо-приподнято обратилась къ ней Зина:-- мой милый не вѣритъ мнѣ. Я истомилась о немъ, изстрадалась, "ночью ли, днемъ, все лишь о немъ думой себя истерзала",-- а онъ не вѣритъ! Ты слышала все, что я ему говорила сейчасъ; будь же свидѣтелемъ -- о, Лучезарная!...
Капелла ярко мерцала и отливала брилліантомъ...
Тихо было кругомъ. И только сбоку, у самыхъ ногъ Зины, лукаво смѣялась чему-то рѣка...
-- Слушай, Зина: вотъ эти милыя ручки твои, которыя я никогда не перестану "къ устамъ и сердцу пpижимать"",-- онѣ сейчасъ вписываютъ лучшую страницу въ книгу моей жизни. И слушай: что бы потомъ ни случилось (пусть тѣ же ручки и вырвутъ эту страницу которую онѣ такъ музыкально пишутъ сейчасъ на фонѣ звѣзднаго неба),-- что бы потомъ ни случилось я сберегу и сохраню эту музыку словъ...
-- И знай милый: отнынѣ моей покровительницей будетъ -- Капелла. (И она протянула къ ней руки).-- Прощай Лучезарная! Я всегда, всегда буду теперь обращаться къ тебѣ, Красавица Неба! И если мой милый обидитъ меня, или разлюбите я приду къ тебѣ и пожалуюсь. И когда я буду одна о немъ думать, вспоминать -- я буду смотрѣть на тебя и съ лучами твоими буду къ нему посылать свои думы, молитвы и ласки... Идемъ, дорогой мой!