LXXXIX.
Странное состояніе переживалъ я. Оно было очень близко къ бреду больного. Казалось: еще бы немного -- и я бы вслухъ говорилъ свои мысли,-- такъ онѣ были ярки и образны и такъ онѣ шумно врывались ко мнѣ и трепетали въ мозгу... Я зналъ: мнѣ надо было побыть одному, и -- некогда было! Короткій мой переѣздъ до усадьбы въ коляскѣ былъ слишкомъ быстръ -- и я не успѣлъ просто свободно вздохнуть отъ только-что мной пережитаго...
Поистинѣ: грудь была слишкомъ тѣсна -- и не вмѣщала потока событій...
А послѣ обѣда, мы съ Сагинымъ снова сидѣли въ коляскѣ, и та же четверня вороныхъ несла меня опять къ Зинѣ...
-- Слушайте, Абашевъ,-- нехорошо вы сегодня выглядите...-- участливо сказалъ ласково, сверху пожавъ мою руку.-- Слишкомъ большая напряженность въ глазахъ... они, словно, къ чему-то прикованы. Вы -- или очень счастливы, или -- наоборотъ -- очень несчастны... Мое навязчивое замѣчаніе васъ не коробитъ?
-- Нисколько. И что касается вашей дилеммы ("или -- или"), такъ, вѣдь, какъ вамъ сказать? Бываетъ и счастье очень мучительно... Порой, оно такъ небережливо насъ обнимаетъ, и эти объятія бываютъ тамъ мощны, что мы готовы вскрикнуть отъ боли... Это -- какъ Духъ, вызванный Фаустомъ. Онъ былъ слишкомъ великъ -- и (помните?) аудіенція не состоялась: Фаустъ просто безсильно склонился передъ титаномъ-гостемъ... Посѣтилъ вотъ, сейчасъ, и меня очень большой гость -- и я, едва-едва, выношу "оглушающій языкъ" его рѣчи...
-- А я...-- не сразу отвѣтилъ мнѣ Сагинъ:-- (за банальный совѣтъ прошу извинить), я рекомендовалъ бы вамъ смотрѣть проще на вещи. Все, вѣдь, очень относительно. И всякое, даже и очень сложное переживаніе наше,-- оно, не нынче-завтра, сдвинется съ перваго плана и скромно замкнется въ своей перспективѣ, то-есть, попросту,-- станетъ мазкомъ общей картины. И смотришь: гора станетъ холмикомъ, а башня -- еле примѣтной черточкой... И это -- на разстояніи десяти, какихъ-нибудь, верстъ! Подчасъ, и обидно даже... Кстати,-- усмѣхнулся вдругъ Сагинъ:-- Крыгинъ удостоилъ насъ съ вами новой характеристики. Хотите послушать?
-- Пожалуйста.
-- Мы съ вами -- аристократы духа. Мы -- очень паристы. Настолько, что,-- вывернувъ каждаго изъ насъ наизнанку, получишь другого. И что вся разница между нами лишь въ томъ, что вы -- рефлексія и эмоція, а я -- эмоція и рефлексія. И что если стать насъ показывать, то непремѣнно ужъ -- сразу и двухъ. Каковъ Ювеналъ?
-- Остроумно и ѣдко...
-- Я же могу сказать только то, что онъ въ болѣе счастливомъ положеніи, чѣмъ мы съ вами: я бъ не рискнулъ его стать выворачивать... Въ перчаткахъ, развѣ... Такъ я и уполномочилъ передать ему Обжина (я отъ него это слышалъ). А парень, правда, неглупый. Я люблю его слушать, хотя онъ и вѣчно пружинится кверху и вѣчно позируетъ...
-----
Болтая, мы незамѣтно подъѣхали къ дому.
Тревожное чувство опять защемило мнѣ грудь, когда я взбѣгалъ по ступенямъ крыльца...
...О, неужели и опять меня ждетъ что-нибудь?-- тоскливо заныло во мнѣ...
На этотъ разъ мы встрѣтили всѣхъ на террасѣ. И Зина была здѣсь. она обернулась ко мнѣ,-- и мы обмѣнялись съ ней взглядами -- "Ну, что?" тревожно взглянулъ я.-- "Люблю. Счастлива. Милый!" -- прочелъ я въ глазахъ Зины...
Меня охватилъ неудержимый порывъ радости...
Я оглянулся кругомъ -- и сейчасъ только замѣтилъ понуро сидящую фигуру симпатичнаго юноши, съ той легкой тушовкой подбородка и верхней губы, которая такъ краситъ всѣхъ насъ въ эти чудные годы... Это и былъ Линицкій.
...Такъ вотъ ты какой!-- мелькнуло во мнѣ.-- Ты симпатичный и милый... Чувство неловкости и виноватости даже (я, словно, что-то отнялъ у него) коснулась меня -- и я, сильно пожавъ ему руку, благодаря его, словно, за что-то, и въ чемъ-то прося извиненья... Мнѣ такъ хотѣлось расцѣловать этого милаго юношу -- и я жалѣлъ, что не могу этого сдѣлать. И въ то же время -- досадное сознаніе того, что онъ, этотъ невѣдомый мнѣ юноша, играя сегодня Шопена, толкнулъ въ мои объятія Зину,-- сознаніе это было мнѣ непріятно...
-----
Воспользовавшись первымъ предлогомъ, я и Зина прошли въ садъ. И все это -- умница Сагинъ! Овладѣвъ разговоромъ, онъ приковалъ къ себѣ вниманіе всѣхъ и, такимъ образомъ, далъ намъ возможность незамѣтно оставить террасу...
И вотъ опять: только зелень кругомъ, да небо вверху, да рѣка сбоку... Никто не мѣшалъ намъ. Мы были одни.
-- Какъ я боюсь,-- говорилъ я, обнимая ее и цѣлуя,-- этихъ раздѣляющихъ насъ съ тобой часовъ и минутъ... Не вижу тебя я -- и мнѣ, почему-то, все кажется, что, вотъ-вотъ, случится что-то недоброе, и даже случилось уже, а я не знаю объ этомъ, пріѣду -- и сразу узнаю...
-- О, нѣтъ, дорогой мой! Никогда ты не думай объ этомъ. Ничего не случится. Я безповоротно твоя. Вся-вся твоя! Слышишь ли, мужъ и господинъ мой? Вся -- безраздѣльно, и тѣломъ, и духомъ... Я не хочу даже имѣть своей воли: я буду дѣлать все, что ты скажешь. О, для меня это такое наслажденіе -- отдаться совсѣмъ въ твои руки! Дѣлай, милый, со мной все, что хочешь... И если ты даже захочешь обидѣть меня -- я ничего не скажу тебѣ, милый. Я только поплачу объ этомъ. И мнѣ даже будетъ пріятно, что ты вотъ -- обидѣлъ, а я не сержусь на тебя, дорогой мой! Душа моя расширилась... Я счастлива. Какъ я хотѣла тебя! Какъ тянулась къ тебѣ! Какъ я мечтала всегда о тебѣ! Сколько я слезъ пролила о тебѣ... И вотъ: греза моя стала явью. Эта длинная мука прошла. Ты со мной...
-- Зина! мнѣ больно отъ счастья... Оно такъ неожиданно, и такъ полно, и такъ сразу пришло, что грудь моя не вмѣщаетъ его... Посмотри: какъ дрожитъ мое сердце... Оно истекаетъ кровью... (я положилъ ея ручку на грудь).-- Слышишь, Зина?
-- О, дорогой мой! Зачѣмъ ты такъ сильно волнуешься? Успокойся, мой милый! Я -- здѣсь, я -- съ тобой... И ничто ужъ, ничто насъ теперь не разлучитъ! Затихни жъ, мятежное... Затихни, тревожное...-- говорила она прижимаясь ко мнѣ.-- Затихни: я -- здѣсь, я -- съ тобой...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .