LXXXVII.
Утро. Голубой день кротко и ласково смотритъ на землю. Тихо. Еле-еле колышатся листья деревьевъ. И безмятежно и вовсе спокойно плывутъ облака -- не спѣшатъ, не торопятся... Да и -- куда? и зачѣмъ? Они, вѣдь, "счастія не ищутъ и не отъ счастія бѣгутъ"... Это, вѣдь, я -- "ищу" и "убѣгаю" отъ счастья... Оттого-то у меня такъ и тревожно, и такъ неспокойно въ груди...
..."До-завтра!" -- сказала мнѣ Зина.
И вотъ, оно -- это завтра,-- оно наступило. Оно не сняло еще маски, оно еще тайна; но тайна эта вползла уже въ грудь и захватила меня въ знобящіе, острые когти...
О, только-бъ скорѣе!...
А время тянулось мучительно-долго...
Надо было пить чай; говорить съ Сашей и Сатинымъ; смѣяться, шутить, и вообще -- дѣлать видъ, что просто вотъ -- сидишь и разговариваешь, и ни о чемъ такомъ, особенномъ, и не думаешь...
А въ груди -- трепетало и замирало сердце...
-----
Наконецъ-то!...
Я -- верхомъ и по дорогѣ къ Зинѣ...
Дорога шла полемъ. Никто не встрѣчался, никто не мѣшалъ -- и я, съ мѣста, поднялъ лошадь въ карьеръ...
Дышать было трудно отъ этой бѣшеной скачки...
Низкорослый, грудастый калмыкъ "Кунакъ" озвѣрѣлъ и несся, какъ вѣтеръ... Гнѣдая шерсть его смоклась вся и потемнѣла.
Бѣдный! я зналъ -- у него не совсѣмъ было здоровое сердце (онъ переработалъ разъ на охотѣ съ борзыми), и ему было вредно скакать такъ. Зналъ -- и не мѣшалъ ему. Рука моя не затягивала поводьевъ, которые я отдалъ ему, а онъ зналъ, что это значило...
-----
Въ такія минуты въ немъ просыпался степнякъ. Отсутствіе господствующей руки человѣка будило въ животномъ иллюзію давней свободы... Я зналъ это въ немъ, и меня всегда, волновала эта дикая греза свободы...
Отдавъ кому-то дрожащую, взмыленную лошадь, я взбѣжалъ по ступенямъ крыльца, прошелъ по знакомымъ мнѣ комнатамъ, вступилъ на террасу,-- никого... Я сбѣжалъ по ступенямъ террасы и почти пробѣжалъ но аллеѣ, къ рѣкѣ... Да,-- тамъ же, какъ и вчера, на той же самой лавочкѣ и въ той же склоненной, задумчивой позѣ, сидѣла Зина.
Я бросился къ ней...
Она обернулась ко мнѣ -- и я этого лица Зины никогда не забуду... Больное, страдальческое и виноватое. Я замедлилъ шаги и, не спеша, подошелъ къ ней.
-- Валентинъ Николаевичъ...
-- Я, Зинаида Аркадьевна.
-- Валентинъ Николаевичъ!
-- Здѣсь, Зинаида Аркадьевна!
Она закрыла руками лицо и -- заплакала...
А мнѣ... мнѣ не было жаль, ее. Безсильное, злобное чувство (не знаю -- къ кому) тисками сдавило мы? горло... Я сѣлъ рядомъ съ свиной -- и тягyчее, скучное время ползло и тянулось какъ вѣчность... "вверху,-- въ этой надоѣдливой, кроткой синевѣ,-- безмятежно и такъ же спокойно тянулись бѣлоснѣжныя громады облаковъ...
Я усмѣхнулся.
...Чего жъ имъ! вѣдь, "счастія не ищутъ и не отъ счастія бѣгутъ"...
-- Простите!-- послышалось сбоку.-- О я такъ виновата предъ вами!..
-- О, нѣтъ, Зинаида Аркадьевна, вы глубоко ошибаетесь: вы ровно ни въ чемъ не виноваты передо мной. "Виноватыхъ" и вообще нѣтъ. Объ этомъ (и очень давно) хорошо разсказывалъ одинъ несчастный, сѣдой старикъ у Шекспира. Его звали Лиромъ. И эту простую мысль давно пора усвоить и всѣмъ. И вы... въ чемъ виноваты вы? Вѣдь, тотъ же ударъ ножомъ въ сердце вы нанесли и себѣ! И что все это такъ именно и будетъ -- это можно было предвидѣть и раньше. Тогда еще,-- когда вы заговорили о "жертвѣ", и занесли ножъ надъ бѣднымъ Исаакомъ (то-есть надъ самой же собой), пытаясь расплатиться мукой позора за грѣхъ чувства... Потомъ, вы отнеслись и шире. Но это былъ не уголъ зрѣнія, а -- паѳосъ настроенія... Это -- какъ у графа Толстого (помните, въ "Войнѣ и Мирѣ"?) -- Ростовъ, охваченный впечатлѣніемъ пѣнія Наташи, говоритъ свое великолѣпное: "можно зарѣзать, украсть -- и быть все-таки счастливымъ!"... Но, вѣдь, это -- до тѣхъ только поръ, пока звучитъ голосъ Наташи... И, слава Богу, конечно! Красть и рѣзать не слѣдуетъ, какъ не слѣдуетъ (примѣняясь къ данному случаю) и вамъ попирать мораль, то-есть -- любить меня. Въ самомъ дѣлѣ: тѣ, своеобразныя и необычныя формы, въ которыя имѣло облечься ваше чувство ко мнѣ,-- онѣ не имѣютъ на себѣ ярлыка "дозволеннаго", и не могли бы получить санкціи того нравственнаго устава, который давно уже проредактированъ "княгиней Марьей Алексѣевной",-- о Чемъ намъ, когда-то, шепнулъ Грибоѣдовъ... О, конечно,-- велѣнія этой чудной книги можно иногда и попрать (человѣкъ слабъ!), особенно -- послѣ хорошо спѣтой вещи (по принципу: "можно зарѣзать, украсть"...). Но, звуки, а съ ними -- и временная окрыленность мысли, уносятся вверхъ -- къ звѣздамъ (къ той же Капеллѣ); а на землѣ, у насъ, остается монументальный трудъ грибоѣдовской законодательницы,-- этой "властительницы думъ", предъ властью и мощью которой пришлось вотъ склониться и намъ съ вами...
-- Но, милый, зачѣмъ эти сарказмы? У меня сердце исходитъ кровью, а ты... Вѣдь, самъ же ты говоришь, что ударъ нанесенъ такъ же и мнѣ! Знаешь, видишь,-- и такъ говоришь со мной жестко! Зачѣмъ это? Ты даже не выслушалъ...
-- Прости, Зина! Я почти невмѣняемъ сейчасъ... Ты говори,-- я слушаю...
-- Сейчасъ, сейчасъ! Я все скажу тебѣ, милый. Слушай... Не "форма" гнететъ меня, нѣтъ, а--принципъ твоего отношенія къ женщинѣ. Вотъ что. Я долго думала. Я не спала всю ночь. И... я не умѣю понять васъ, Абашевъ! Въ самомъ же дѣлѣ... У васъ -- прекрасная жена. Братъ говоритъ, что это нѣчто чарующее. Вы ее любите. Но, любите такъ же вотъ и меня! И я вѣрю, что любите, но, есть и еще одна -- "за спиной у которой невольно ищешь крыльевъ"... Кто же Это -- она? И въ какихъ соотношеніяхъ къ ней нахожусь я? И потомъ: развѣ жъ, мало на свѣтѣ дѣвушекъ, за спиной у которыхъ не менѣе будетъ умѣстно искать тѣхъ же крыльевъ? И что же, ко всѣмъ и этимъ, предполагаемымъ, тоже будетъ "рваться душа"? О, нѣтъ, Абашевъ, здѣсь что-то неладно...
-- Словомъ: цѣлая прокурорская рѣчь. И резюме: "здѣсь что-то неладно"... Поди; и дѣйствительно, что-то неладно? Но, только не такъ, какъ вы думаете, Зинаида Аркадьевна. Но, объ этомъ -- потомъ" Что же касается цѣлаго хоровода "крылатыхъ дѣвушекъ", -- объ этомъ, конечно, мы говорить серьезно не станемъ. Вѣдь, это -- развѣ только "крылатое слово"! Мнѣ 30 лѣтъ, а крылатаго хоровода я что-тр не вижу. И, надо думать, что врядъ ли когда и посѣтятъ меня эти гуріи рая! Во всякомъ случаѣ, онѣ не спѣшатъ. Пора бы ужъ, кажется!.. Перейдемъ къ фактамъ. Первой дѣвушкой (и это за всю мою петербургскую жизнь, то-есть за десять лѣтъ!), первой дѣвушкой, за спиной у которой я сталъ искать "крыльевъ", была -- вы, Зинаида Аркадьевна. Вѣдь, вы очень обаятельны; вы и духовно такъ содержательны; вы -- "застывшая музыка"... Общеніе съ вами сулитъ такое захватывающее счастіе... За обладанье вами отдать можно многое... И чтобъ не пойти за вами, чтобъ устоять передъ вашими чарами, для этого надо много было душевной боли и ломки... Что это были за причины, которыя сковали тогда мою волю и не пустили меня къ вашимъ ногамъ,-- вы это знаете. Я говорилъ вамъ. Мы съ вами разстались. Вы этого потребовали,-- и я подчинился вамъ. Прошелъ годъ,-- и образъ другой "крылатой" дѣвушки опять "на перепутьѣ мнѣ явился"... Я не звалъ его. Я не хотѣлъ его. Но, образъ этотъ явился -- и опять "Эоловой струной" въ душѣ моей запѣла уснувшая было мелодія чувства...
-- Я хочу знать -- кто она?-- порывисто прошептала Зина.
-- Сказать вамъ -- кто она? Назвать вамъ эту дѣвушку, Зина? Извольте... Вы ее знаете: Елена Владимировна Плющикъ.
-- Елена!?-- почти вскрикнула Зина.
-- Васъ удивляетъ это?
Она взглянула на меня глазами полными слезъ и тихо сказала:
-- Какъ вы меня мучаете, Абашевъ! Скажите: вамъ пріятно, очень пріятно такъ мучить меня -- да?
-- Мучить? Но. чѣмъ Зина?
-- А тѣмъ, что она лучше меня! Что у нея за плечами, дѣйствительнo, есть... должны быть бѣлыя крылья Ангела! Скажите: за что вы меня любите, Абашевъ?
-- За то, что вы невыразимо прекpасны. Зинаида Аркадьевна! За это. Говорю вамъ: вы -- "застывшая музыка"...
-- А Плющикъ? Развѣ же можно сравнить насъ! Она -- лучше меня. Она -- Ангелъ...
-- О, да! она -- прекрасна! Вы -- музыка. Она -- поэзія. Вы -- чудная легенда. чарующая сказка. Она -- величавая баллада. Вы -- брызжущій водопадъ съ брилліантами капель и жемчугомъ пыли... Она -- глубока, чистое и до дна прозрачное нагорное озеро, въ которое смотрится синее небо... Вы и она, она и вы -- это музыка души моей которая --
Стонетъ и дрожитъ Эоловой струной...
-- Вы, Абашевъ, больной человѣкъ.
-- Не знаю я. Можетъ быть... Давно (очень давно,-- на блѣдно-розовой зорькѣ ранняго дѣтства, когда мнѣ было лѣтъ пять, или шесть), въ семьѣ у насъ гостила одна наша дальняя родственница. Она была талантливая піанистка, и многое, говорятъ, обѣщала... Она умерла молодой, отъ чахотки, въ Швейцаріи. Красива ли она была? Не знаю. Вѣроятно. Она была худая, хрупкая, съ блѣднымъ, почти прозрачнымъ лицомъ и большими-большими глазами, которые часто такъ плакали... О чемъ она плакала? Я не зналъ и не знаю. Я даже боюсь, почему-то, о ней и разспрашивать... Я только слушалъ,-- слушалъ всѣми силами дѣтской души,-- какъ она играла... Я забивался, помню, куда-нибудь въ уголъ, за кресло, и, закрывая глаза, замиралъ отъ блаженства и уносился куда-то, вмѣстѣ съ отлетающими звуками... Я часто плакалъ подъ ея музыку. О чемъ? Я, конечно, не могъ бы сказать! Не могу и теперь даже вспомнить. Разъ меня нашли, гдѣ-то за кресломъ, безъ чувствъ, съ мокрымъ лицомъ отъ слезъ. И вотъ (странно это!), когда я вижу васъ, или Плющикъ, я, нѣтъ-нѣтъ, и вспомню что-то связанное съ этимъ далекимъ прошлымъ,-- съ этимъ блаженствомъ и мукой той чудной, давно ужъ растаявшей музыки...
Я оглянулся на Зину.
-- О чемъ вы плачете, Зина? Что -- вамъ жаль этого мальчика, который лежалъ на полу съ заплаканнымъ личикомъ? Или вамъ, можетъ быть, жаль того, что, осѣняя тогда его своимъ бѣлоснѣжнымъ крыломъ Ангела, вы недостаточно предусмотрительно и осторожно прикрывали ваше лицо -- и онъ васъ увидѣлъ, и съ тѣхъ поръ все еще никакъ не можетъ забыть васъ? Объ этомъ? Или, можетъ-быть, вы плачете о томъ, что вы тогда были вдвоемъ -- съ другимъ, не менѣе прекраснымъ, но только русоволосымъ Ангеломъ, и вамъ теперь кажется, что блѣдное личико того было свѣтлѣй и лучезарнѣй, чѣмъ ваше? О думаете все, что угодно, но только не это. Вы были равно прекрасны, и я не сумѣлъ бы сказать вамъ -- кто лучше...
-- Вы,-- грустно усмѣхнулась -- забыли упомянуть о третьемъ Небожителѣ. Насъ было больше. Раскажите же мнѣ и о немъ...
-- О, нѣтъ! Я о немъ не забылъ. Онъ только стоялъ въ сторонѣ, и вамъ оставался невѣдомъ. А онъ-то, можетъ быть, и есть мой подлинный Ангелъ-хранитель...
-- Такъ вотъ, пожалуйста! Я слушаю...
-- разсказать вамъ о немъ? Но вы уже знаете... онъ воплотился первымъ въ образѣ невѣдомой дѣвушки. Онъ никогда не разставался со мной. И потомъ, когда я встрѣтился съ вами, а потомъ, вскорѣ, и -- съ Плюшикъ, и не смѣлъ подойти къ вамъ,-- онъ пожалѣлъ меня: ушелъ съ крыльца и назвалъ себя "Сашей"...
-- И?...
-- И это -- все. И въ этомъ -- вся моя исповѣдь.
-- Но, отчего же это, скажите мнѣ: тогда -- "не смѣлъ подойти", а теперь, Абашевъ, къ одной изъ насъ (ко мнѣ,) вы смѣло идете навстрѣчу,-- спросила вдругъ Зина.
-- Оттого, Зинаида Аркадьевна,;-- отвѣтилъ я сухо:-- что-тогда, если бъ я и пришелъ, то пришелъ бы со всѣмъ своимъ будничнымъ скарбомъ... Я былъ одинъ,-- и не было у меня угла, куда бы могъ я укрыться на-время и перевязать свои гнойныя раны. А я не хотѣлъ, да и не могъ бы принять милостыни участья, хотя бы даже и отъ васъ, Зинаида Аркадьевна... Ну, а теперь -- я могъ бы явиться въ парадномъ костюмѣ рыцаря, съ перомъ на шеломѣ и мечомъ у бедра. А слабымъ, больнымъ и шатающимся, выбитымъ изъ сѣдла,-- такимъ я бы себя не показывалъ... Въ такія минуты я оставался бы на рукахъ у той, наивные и любящіе глаза которой я покоробить не могъ бы. У той, гдѣ "гной душевныхъ ранъ" моихъ меня краснѣть не заставилъ бы... У той, гдѣ меня не давили бы непрошеннымъ участіемъ -- гдѣ меня не посадятъ на скамью подсудимыхъ, и не пошлютъ лѣчиться въ больницу; гдѣ меня берутъ такимъ, каковъ я есть; гдѣ судьей моимъ являюсь я самъ, и гдѣ я даю только счастье... Вѣдь, людямъ больнымъ и отверженнымъ и вообще выбитымъ изъ сѣдла,-- имъ бываетъ легко въ обществѣ или такихъ же несчастныхъ, или съ дѣтьми. Я слишкомъ измучился, и мнѣ была очень нужна материнская, женская ласка... И вотъ -- я сталъ и смѣлъ, и рѣшителенъ, и потянулся къ вамъ... Но для этого мало было любить (а у меня, вѣдь, только это и было!),-- для этого надо было сумѣть и доказать свое право на эту любовь. И я не сумѣлъ этого сдѣлать... Я очень прошу простить мнѣ мою дерзость! "Вы, Абашевъ, больной человѣкъ"... Такъ мнѣ отвѣтили. Ну а на больныхъ людей Зинаида Аркадьевна, не обижаются. Ихъ не прощаютъ даже,-- ихъ просто жалѣютъ. Тѣмъ болѣе, что я и такъ ужъ наказанъ. Я слишкомъ близко подошелъ къ возможности другого, болѣе сложнаго счастья,-- я почти касался его, и...
Я встала -- хотѣлъ что-то сказать -- и пошатнулся...
-- Что это?-- удивился я вслухъ:-- "рыцарь въ шеломѣ" -- и...
Я потерялъ вдругъ сознаніе...