XLVIII.
...Затерянный въ снѣжныхъ равнинахъ деревни, которой я не видалъ столько лѣтъ; пригрѣтый тепломъ и уютомъ своего стараго помѣщичьяго дома, изъ каждаго угла и щели котораго на меня глядѣло большими наивными глазами далекое дѣтство, я и не замѣтилъ этой, быстро скользнувшей, зимы... Я даже не успѣлъ побесѣдовать съ своимъ молчаливымъ собесѣдникомъ Никто, и сейчасъ очень жалѣю объ этомъ. Правда это: память наша -- хорошѣй художникъ. Изъ безформенной груды матеріаловъ нашего прошлаго она беретъ всегда только то, что было въ немъ типично, характерно, что, бросалось въ глаза, что такъ или иначе, приковывало къ себѣ наше вниманіе. Но, вѣдь, все это такъ только, въ области пластики. Нашу же мысль которая в^но течетъ и никогда не стоитъ; наше чyвство, этотъ блуждающій огонекъ нашей души,-- этого мы не улавливаемъ въ сѣть нашей памяти. Это какъ пламя: горитъ оно -- и ты его видишь; но погасло оно -- и его уже нѣтъ. Оно стало тепломъ, т.-е. чѣмъ-то другимъ, и умерло ужъ, какъ образъ. Мы долго, годами, хорошо помнимъ то чтомы видимъ и слышимъ; а то, что мы мыслимъ и чувствуемъ,-- мы забываемъ. И оттого-то наше чувство и наша мысль ищутъ слова, которое всегда (всмотритесь въ него) или изваянная мысль, или застывшее чувство.