XVI.
Поздно уже. Часы показываютъ: два.
-- Какъ они суетливо тикаютъ... Словно, торопятся. Такъ точитъ червякъ: упорно не переставая. Машинка-червякъ: тоже точитъ... Что?-- Время. Она шепчетъ намъ: было-было-было...
Такъ умираетъ міръ.
Да: стрѣлка часовъ "по складамъ отсчитываетъ время"...
Что жъ, пускай "отсчитываетъ"... Страшно будетъ тогда (а это будетъ: все смертно), когда она станетъ. А впрочемъ, это вопросъ далекаго "завтра". Мы мало вѣримъ въ это...
Мнѣ вотъ и спать даже не хочется...
Читать?-- Пробовалъ: не читается. Курчавыя строки книги долго нашептывали мнѣ, вязаннымъ кружевомъ словъ, мысли любимаго автора (я читалъ Гейне); но дальше глазъ и того внутренняго слуха, которымъ мы слышимъ, когда читаемъ и думаемъ, мысли эти не шли. Я видѣлъ ихъ, слышалъ, онѣ даже нравились мнѣ, но, все равно, въ меня онѣ не входили; онѣ скользили мимо меня и разсыпались, какъ жемчугъ... У Гейне, вѣдь, мысли и фразы жемчужныя,-- ихъ хочется трогать...
Да: мнѣ не читалось.
Такъ бываетъ, или когда утомленъ -- и не до книги; или, обратно, когда возбужденъ чѣмъ-нибудь, взвинченъ -- и тоже не до книги, когда мысль ваша слишкомъ активна, когда она не отражать хочетъ чужой и заимствованный свѣтъ, а горитъ и лучится сама своимъ собственнымъ свѣтомъ... При нѣкоторомъ усиліи воли можно и погасить это пламя. Но, только -- зачѣмъ это? Пассивное состояніе, годное для слушателя,-- оно съ нами всегда. И, обратно, мы рѣдко свѣтимся сами,-- все отражаемъ больше... Короче: мы всегда копія и почти никогда -- оригиналъ.
Въ этомъ все и безсиліе наше. Мы во всемъ, всегда и вездѣ -- эпигоны. Оттого-то, можетъ быть, такъ и несчастны мы, и такъ скучаемъ, и такъ томимся нашимъ существованіемъ. Мы, какъ личности, затерялись гдѣ-то и ищемъ, и не можемъ найти себя... Мы забыли прсстую азбучную истину, которую дѣтьми еще учились когда-то списывать съ прописи. Истина эта: "въ гостяхъ хорошо, а дома лучше". А, вѣдь, быть самимъ собой, т.-е. подлинникомъ, вѣдь, это и значитъ "быть дома", т.-е. тамъ -- гдѣ "лучше". Есть люди,-- и это большинство,-- которые вѣчно "въ гостяхъ". Это -- оѣ, "нищіе духомъ", у которыхъ нѣтъ "дома". И есть люди, которые всегда и вездѣ у себя дома: это -- тѣ, немногіе, которые свѣтятъ міру. Имъ стада не нужно: они пасутъ это стадо.
Что они -- счастливы? Не думаю. Быть пастухомъ скучно: вѣчно одинъ. И потомъ: стадо -- всегда стадо: и глупо оно, и пахнетъ скверно...
А впрочемъ: что мнѣ до этого? Не мой это возъ: не мнѣ и везти его, Мой возъ, это -- я самъ. И я, можетъ быть, даже и съ нимъ слишкомъ много вожусь? Не знаю, право. Вѣроятно. Я -- то влѣзаю въ хомутъ и тяну его въ гору, то -- опять останавливаюсь, развязываю его, распаковываю его и стараюсь заглянуть внутрь -- что тамъ? Иногда это утомительно, иногда противно, а подчасъ и просто цинично... Что дѣлать!
Я вотъ, нащупалъ въ себѣ нѣчто новое... Потому-то мнѣ и не спится, и не читается, и жемчугъ изящныхъ словъ Гейне сыплется на полъ... Дѣло въ томъ, что лабиринтъ, въ которомъ я путаюсь, открылъ, словно, новую дверь. Я вошелъ -- и не узнаю комнатъ. До сихъ поръ мысль моя шла въ одномъ направленіи: я всѣми дорогами шелъ къ Риму -- и утомился. И вотъ -- я вступилъ на проселокъ... Рожь по бокамъ; затишокъ; пахнетъ полынью; и мягкій бархатный коврикъ пыли ласкаетъ мнѣ ноги...
Какъ это сталось? Не знаю.
Я это отмѣтилъ сегодня утромъ, когда дверь, въ которую ушелъ отъ меня "золотой вѣкъ", стала вдругъ пустой, скучной рамкой. Картина отсутствовала...
И меня вотъ смущаетъ одна коварная мысль: не все, вѣдь, можетъ быть картиной, и -- обратно -- все можетъ быть рамкой. На рамку иной разъ совсѣмъ не скупятся. Иногда цѣлый міръ, вся вселенная становится рамкой... Бываетъ это. У меня вонъ -- дверь стала рамкой. Но, вѣдь, это, можетъ быть, только пока? А потомъ?.. А съ другой стороны, демонъ-искуситель коварно мнѣ шепчетъ: "Чѣмъ ты былъ пьянъ -- виномъ поддѣльнымъ, иль настоящимъ -- все-равно..." И я не могу не согласиться съ нимъ, что -- да: разъ надо быть пьянымъ, не все ли равно -- какъ и чѣмъ? Весь вопросъ, стало быть, въ томъ -- хочу ли я быть пьянымъ? Да: хочу, или нѣтъ? И, вмѣсто отвѣта, передо мной встаетъ милое личико Саши, которая, посмѣиваясь, спрашиваетъ:
-- Вы любите щенятъ?
-- О, да! Я безконечно люблю этихъ чудныхъ щенятъ, о которыхъ такъ восхитительно спрашиваютъ...
И вотъ, она стоитъ предо мной -- высокая, стройная, гибкая, съ приподнятыми вверхъ руками: она убираетъ (и какъ небрежно!) эту роскошь волосъ, которые легли на ея спину и плечи... Приподнятыя руки ея открываютъ всѣ линіи тѣла. И мнѣ вспоминается вдругъ слегка поблѣднѣвшее лицо Саши, когда она, стиснувъ зубы, прижимала къ себѣ и ласкала щенка... Да. она порывистая и даже, пожалуй, немножко чувственная. И это идетъ къ ней... Я ощущаю въ рукахъ нервную дрожь отъ прикосновенія къ ея волосамъ -- и мнѣ опять хочется трогать и мять ихъ... И развѣ -- одни эти волосы! Нѣтъ,-- всю ее, порывистую, гибкую, чувственную... всю! сжимать и тискать въ объятіяхъ, и увидѣть опять эту запрокинутую голову такъ, чтобы грива курчавыхъ волосъ свѣсилась внизъ, а лицо стало блѣднымъ, какъ мраморъ...
Лампа моя стала гаснуть...
Я погасилъ ее, открылъ окно, легъ, закутался теплѣй въ одѣяло (было свѣжо) и -- затихъ...
Тихо было. Ночь молчала. И только часы бормотали свое надоѣдливое: было-было-было... А въ груди у меня порывисто стучало сердце. Какъ оно бьется! И что говоритъ оно? Я вслушался...
-- Будетъ-будетъ-будетъ...-- глухо, но раздѣльно и внятно говорило мнѣ сердце.
Иногда эти было и будетъ сливались, но часы торопились, забѣгали впередъ и снова вязали свою безконечную цѣпочку изъ словъ: было-было-было...
-- Будетъ-будетъ-будетъ...-- спорило сердце.
Я долго слушалъ этотъ курьезный споръ, пока часы не взяли верхъ и не переспорили. Оппонентъ ихъ умолкъ. Да: я продрогъ подъ открытымъ окномъ -- и ужъ не слышалъ больше этого, звучащаго надеждою, "будетъ!",-- осталось одно только: "было-было-было"...
И мнѣ стало жаль этихъ "было". Вѣдь, эти "было" -- ступени, по которымъ я шелъ... И вотъ -- онѣ скользнули мимо, и никогда не вернутся...
Кто не испытывалъ щемящаго, грустнаго чувства, глядя изъ оконъ вагона, какъ мимо быстро мелькаютъ ландшафты чужихъ, незнакомыхъ намъ мѣстъ? Ихъ, словно, теряешь... Они скользятъ и отлетаютъ куда-то въ пространство... И я никогда не буду жить въ этой красивой, уютной усадьбѣ надъ прудомъ; не буду купаться въ этой рѣкѣ; я не пройду съ ружьемъ по этимъ тѣнистымъ низинамъ болота и по этой узкой, гибкой дорожкѣ, которая свернула въ лѣсъ, спустилась въ глубокій оврагъ и, смѣло шагнувъ черезъ скалистый обрывъ лѣпкимъ мостикомъ, снова юркнула въ хлѣба и затерялась въ нихъ... А эта красивая, стройная дѣвушка, въ бѣломъ платочкѣ, которая быстро мелькнула, какъ призракъ,-- она не сестра, и не другъ мнѣ, ни даже знакомая, и я ее никогда не увижу...
А въ это время колеса вагона, которыя обладаютъ чудной способностью -- говорить все, что угодно, декламировать, пѣть даже,-- колеса вагона (вы помните это?) говорятъ что-то мучительно грустное... И какимъ демоническимъ хохотомъ звенитъ-лязгаетъ желѣзо этихъ сквозныхъ мостовъ, по которымъ несется вашъ поѣздъ...