XXI.
Сегодня, послѣ обѣда, я ушелъ въ лѣсъ.
Бродить въ лѣсу, верхомъ или пѣшимъ,-- это стало моей потребностью, и я рѣдкій день не урываюсь сюда. Мнѣ хорошо здѣсь. Быть долго однимъ; прислушиваться къ говору лѣса,-- а онъ рѣдко когда молчитъ, -- искать вверху голубые просвѣты неба, которое служитъ фономъ для зеленыхъ узоровъ листвы; любоваться на золотые холсты свѣта, которые стелетъ солнце между деревьевъ; отыскивать знакомыя поляны и ложиться на мягкій коврикъ травы и дышать пахучей сыростью влажной, богатой перегноемъ, почвы (и отчего это духовъ такихъ нѣтъ?); иногда и задремать такъ, подъ говоръ и шелестъ лѣса,-- все это если и не само счастье (а что такое счастье? -- могъ бы спросить Пилатъ -- и такъ же не получить отвѣта),-- да, если это и не само счастье, то, все-равно, состояніе очень близкое, къ счастью.
И развѣ -- одно только это? А пестрыя арабески мыслей, которыя, свободныя какъ птицы, порхаютъ въ васъ и улетаютъ куда-то... Онѣ прихотливо навѣваются и этимъ затишкомъ, и этимъ одиночествомъ вашимъ. Ихъ не запомнить и не уловить даже: онѣ безформенны -- и не поддаются уздѣ слова. Но, все-равно, тамъ -- гдѣ-то внутри васъ, онѣ незамѣтно, но ткутъ основы вашихъ идеаловъ и вѣрованій; онѣ осторожно сметаютъ съ васъ паутину и пыль вашихъ привычекъ и вашихъ традицій и реставрируютъ васъ заново. И вы сходите, словно, съ орбиты, и сперва, неувѣренно, робко, а тамъ -- смѣлѣй и смѣлѣй идете въ своихъ изысканіяхъ новой, неторной дорогой... Вы становитесь сами собой, т.-е, оригинальны и искренни (Карлейль говоритъ, что это одно и то же). И вамъ жаль, что все это -- временное и мимолетное настроеніе, которое скоро и непремѣнно оставитъ васъ. Вамъ жаль, что это настоящее и подлинное вы не то вы -- ваше всегдашнее -- когда-то и кѣмъ-то отлитое въ шаблонную и вамъ самимъ надоѣвшую форму. Да: вамъ жаль того, что на самомъ-то дѣлѣ вы -- лучше, умнѣй и сердечнѣй, чѣмъ кажетесь. Вѣдь то, чѣмъ вы кажетесь -- ложь, и правду о васъ никто и никогда не узнаетъ...
-----
...Стало темнѣть, когда я направился къ дому.
Я шелъ берегомъ извилистаго ручья, который былъ мнѣ попутчикомъ, онъ уходилъ на усадьбу, и, по дорогѣ, въ лѣсу, разливался въ запруженную копанку-сажалку, сбѣгалъ тамъ по жолобу внизъ и шумѣлъ водопадомъ... Я шелъ, выбирая полянки, на этотъ знакомый мнѣ, серебристо-веселый, брызжущій шумъ падающей воды и вслушивался въ него; но вслушивался также и во что-то другое, гулкое, порывисто-завывающее -- то новое, что вторило шуму воды...
..."Что бы это могло быть?" -- раздумывалъ я и, заинтересованный этимъ, прибавлялъ шагъ.
Вверху (мнѣ показалось, надъ лѣсомъ) вдругъ вспыхнуло что-то... Мелькнулъ языкъ пламени...
..."Что это -- пожаръ? Лѣсъ, чтоли, горитъ? Да быть же не можетъ!" -- и я почти побѣжалъ...
Меня ожидало странное, крикливо-эффектное и никогда мной невиданное зрѣлище: на берегу пруда горѣлъ огромный, двухъ-охватный дубъ, т.-е. -- дупло его, которое колоссальной, пятнадцати-аршинной трубой порывисто тянуло завывающее въ немъ пламя вверхъ. Пламя спиралось, захлебывалось, рыдало въ дуплѣ и, вырываясь оттуда, кружилось, металось изъ стороны въ сторону, жадно лизало ближайшія вѣтки, рвалось кусками и гнало огненный столбъ искръ къ слегка уже потемнѣвшему небу. Огромное, мощное дерево трепетало и сотрясалось все, какъ трость, подъ этимъ напоромъ его пожирающаго пламени. Казалось: огненная змѣя ползла, извиваясь, вверхъ и застряла въ дуплѣ, и судорожно билась, шипѣла и рвалась наружу...
..."Что бы это значило? Странно... Какъ это могъ загорѣться онъ?" -- думалъ я.-- "Ахъ, вонъ-оно что!" -- смекнулъ я, увидя растерянно летающихъ пчелъ:-- "тутъ медъ былъ. Его кто-то выломалъ и, подкуривая пчелъ, заронилъ къ нимъ огонь"...
Горящій дубъ былъ неопасенъ: лиственные лѣса не хвоя,-- они не горятъ. Я присѣлъ на пенекъ и погрузился въ созерцаніе чудной картины, которая, чѣмъ больше густилась, темнѣла ночь, становилась эффектнѣй...
..."А все-таки, надо срубить его"...-- рѣшилъ я.
Я всталъ и направился въ хуторъ. Онъ былъ тутъ же сбоку -- въ лѣсу. Разбудивъ тамъ табунщика и пославъ его верхомъ на усадьбу съ наказомъ: прислать пилу и работниковъ, а за мной, экипажъ,-- я снова направился къ дубу.
Темно было такъ, какъ это бываетъ передъ восходомъ луны, и трепетное зарево пожара далеко разливалось по лѣсу, заставляя отступать передъ собой густую, непроницаемую тьму ночи, которая, съ боковъ, сверху "глядѣла сотней черныхъ глазъ"... И развѣ, это лѣсъ былъ? Это былъ храмъ, чертогъ, фантастическій залъ, съ уходящими во всѣ стороны перспективами розоватыхъ колоннъ, которыя подпирали собой ярко-зеленую, ажурную крышу. Тихо было. И вкрадчиво смѣялась чему-то вода, роняя куда-то внизъ рубины, топазы, опалы, сапфиры -- груду драгоцѣнныхъ камней, во что превращалась вода, сбѣгая по жолобу...
А огненная змѣя все еще судорожно билась въ мощныхъ объятіяхъ гиганта-дерева и, извиваясь, ползла и ползла вверхъ... А золотистыя точки пчелъ все еще растерянно летали вокругъ огня, мѣшяясь съ каскадами брызжущихъ искръ...
Грустные гортанные звуки неожиданно упали надъ лѣсомъ...
Я поднялъ голову -- и тамъ, въ непроницаемой безднѣ неба, слабо зарисовывалась и нѣжно розовѣла пролетающая станица дикихъ гусей. Она разбила и спутала свой треугольникъ и тихо кружилась на мѣстѣ надъ самымъ огнемъ, и роняла гортанные, рѣдкіе звуки... Но, вотъ, сдѣлавъ два-три крутыхъ залета, станица двинулась съ мѣста и, медленно вытянувъ и распластавъ гибкія, трепетныя цѣпи тѣлъ (одну -- короткую въ два-три звена, другую,-- длинную), она, остріемъ треугольника, стала вдаваться въ высь и въ глубь неба и, все еще перекликаясь и, словно, прощаясь и съ лѣсомъ, и съ зеркаломъ знакомаго ей, вѣроятно, пруда мало-по-малу растаяла и задернулась пологомъ ночи...
...Ка-га... ка-га...-- слабо звучало надъ лѣсомъ.
..."Какъ все это красиво! И какая это полная аналогія нашей, людской жизни. О, да. Мы такъ же вотъ, какъ и этотъ дубъ, долго и безмятежно живемъ спокойной, растительной жизнью -- и рады, и счастливы; а потомъ, мало-по-малу, время-червякъ выѣстъ дупло въ насъ, которое скрыто пока и незамѣтно, но, все-равно, мы-то знаемъ и чувствуемъ это -- оно есть въ насъ... И мы рады наполнить его мелкими, вздорными радостями, сладкими сотами меда. И мы рады случаю,-- этимъ вѣчно-летающимъ пчеламъ,-- который тащитъ къ намъ медъ... А потомъ -- тотъ же случай принесетъ намъ извнѣ и заронитъ въ насъ искру огня -- и пламя страсти охватитъ насъ сразу пожаромъ... и нѣтъ ни меда, ни пчелъ, и наши мечты, наши недавнія грезы о счастьѣ, какъ эта станица птицъ, улетаютъ отъ насъ, и мы остаемся одни. А тамъ -- и финалъ пьесы: зубастая пила смерти коснется насъ -- и... занавѣсъ падаетъ, роль сыграна... Какая роль? зачѣмъ? кому это нужно?-- А такъ-таки: никакая, и низачѣмъ, никому и не на-чортъ это не нужно... Такъ, просто: былъ и -- нѣтъ тебя.-Жизнь, вѣдь,-- ритмъ, движеніе, процессъ; ну, и т. д... И ты -- одинъ изъ моментовъ движенія и ритма"...
-- Не любишь?-- вспомнился мнѣ полный сарказма вопросъ ямщика, обращенны2 имъ къ лошади которую онъ передъ этимъ только-что вытянулъ больно кнутомъ,-- вопросъ, обидный особенно тѣмъ, что онъ былъ преднамѣренный: онъ заканчивалъ строфу стихотворнаго "говорка-причета", такъ что, пожалуй, и самый ударъ кнута являлся необходимымъ прецедентомъ вопроса -- надо же, вѣдь, было спросить это красивое: "не любишь?"...
..."Да. Мы, люди, немножко мнимъ о себѣ, и потому очень не любимъ сознаться въ томъ, что мы -- ничто. Это -- тотъ же ударъ кнута для насъ. Какъ, дескать, такъ-таки -- и ничто? Насъ обижаетъ это. Мы алчемъ возмездія и алчемъ наградъ. Мы очень не любимъ быть незамѣтныіми. Накажи насъ, или милуй, но только замѣть насъ. Вѣдь, нѣтъ горше обиды, какъ если мы шутимъ, и никто не смѣется, мы говоримъ дерзости, и никто не обижается ими. А олимпіецъ-природа такъ именно и поступаетъ съ нами: не гнѣвается и не смѣется она, не караетъ, не милуетъ, а просто ритмуетъ: былъ -- нѣту, и опять, и опять, и такъ безъ конца...-- Не любишь?"...
-----
Между деревьями, мелькнула стройная фигура въ бѣломъ...
-- Саша!-- удивился я:-- вы?
-- Да. Пріѣхала посмотрѣть. Какъ хорошо!-- и она оглянулась кругомъ.-- И на лѣсъ не похоже. А вамъ, какъ,-- не страшно здѣсь было? Одинъ... Я бы ушла!
-- Чего страшно? Лѣсная "нечисть" давно уже повывелась ("Боги въ изгнаніи",-- вспомнился мнѣ сарказмъ Гейне), и осталось одно только страшное -- человѣкъ. Но, вѣдь, это -- я, вы, всѣ...
-- А развѣ мы страшны?-- удивилась она.
-- Говорятъ -- очень... А гдѣ же лошади?
-- Тамъ -- дальше. Онѣ не пошли: боятся огня.
-- А работники? ѣдутъ?
-- Да.
Показались два всадника...
-- Вотъ и они,-- сказала Саша.
У одного изъ нихъ, поперекъ лошади, зыбилось широкое, сверкающе полотно пилы...
..."Вонъ она -- смерть"...-- мелькнуло во мнѣ...
Я подошелъ и указалъ -- гдѣ и какъ надо пилить, и не удержался тронулъ холодное полотно стали...
Запиливъ подъ уклонъ, отъ воды, пилу положили на дерево.
...Вжи... вжи...-- взвизгивала и въѣдалась жадно зубастая, острая сталь въ сырое, вязкое дерево...
Я ждалъ.
Саша стояла возлѣ меня, молодая, красивая; а противъ насъ -- умирало, охваченное огнемъ и подтачиваемое пилой, дерево. А вода разсыпала свои драгоцѣнности и серебристо смѣялась...
Я волновался все больше и больше. Что-то, словно, рѣшалось, и рѣшалось сейчасъ, скоро, на нашихъ глазахъ...
-- Пошло!!-- крикнулъ кто-то.
-- О-го...-- отозвалось эхо въ лѣсу.
Дерево-факелъ вздрогнуло, хрустнуло въ корнѣ, замедлило было вначалѣ и, вдругъ, словно, рѣшившись, посвистывая вѣтвями и сыпля искрами, ринулось въ воду...
Трескъ сучьевъ, короткій всплескъ воды -- и стало тихо, темно. Въ водѣ что-то шипѣло, дымилось... Это -- и была смерть.
Даже вода перестала смѣяться,-- она колыхалась бугристою зыбью и стала вдругъ серебристо-чешуйчатой, и я тутъ только замѣтилъ, что надъ лѣсомъ взошла ужъ луна и натянула между деревьевъ косыя, зыбкія струны, мелодію которыхъ я не могъ уловить своимъ ухомъ,-- я только видѣлъ ее...
-----
Выбравшись изъ лѣса, изъ этого пестраго царства трепетныхъ тѣней, которыя рябили въ глазахъ и, словно паутиной, путали нашъ экипажъ, лошадей и все обрывались и разступались предъ нами, мы сразу вступили въ ровный, серебристо-матовый сумракъ ночи, тихой, прохладной и немножко грустной, какъ это бываетъ только осенью.
-- Свѣтло: я погашу фонари,-- сказала Саша -- и, гибко скользнувъ на проножку коляски, она погасила фонарь съ своей стороны и, поколебавшись немного (ей было неловко касаться меня), потянулась къ другому...
Сдѣлай она это просто, не колеблись она -- и я, можетъ быть, не замѣтилъ бы этой волнующей близости (такъ, иногда, умная кошка, тихо и не спѣша, идетъ мимо собакъ -- и ничего; но -- ощетинься она и сдѣлай движенье бѣжать -- вся стая ринется вслѣдъ...) -- такъ точно и здѣсь: нервы мои отозвались...
-- Вы упадете,-- сказалъ я.
И это -- было предлогомъ обнять Сашу, тонкая и гибкая талія которой гнулась, какъ трость. Саша волновалась, торопилась -- и невдругъ погасила фонарь...
-- Экая вы непосѣда!-- сказалъ я и потянулъ ее всю къ себѣ и, посадивъ почти на колѣни, не сразу пустилъ ее...
Руки мои замѣтно дрожали...
Саша только взглянула: "Зачѣмъ?" пытливо спросили глаза дѣвушки.
...А такъ, низачѣмъ. Развѣ жъ я знаю -- зачѣмъ. Вѣдь, это -- тоже ритмъ. И ты, которая волнуешься и спрашиваешь это "зачѣмъ?" -- и ты тоже ритмъ. Все -- ритмъ. А то, къ чему обращенъ твой вопросъ,-- то, что сейчасъ называютъ "Абашевъ",-- это только минутный фокусъ, который долженъ зачѣмъ-то реагировать на всѣ эти раздраженія извнѣ, сознавать ихъ, волноваться и мучиться, радоваться, жить ими. И все это, рано-поздно, умретъ, такъ же вотъ, какъ умеръ сейчасъ на нашихъ глазахъ дубъ. Ты видишь -- и не понимаешь? А это такъ просто. Вѣдь, онъ, этотъ дубъ, т.-е. та комбинація частицъ, которую условно зовутъ такъ,-- она умерла и появилась на смѣну другая, новая комбинація, которая такъ же ритмуетъ и будетъ такъ же переживать безконечную смѣну формъ.
...А ты и не знала этого? Гм... Я бы, пожалуй, тебѣ (тебѣ-то -- особенно) и разсказалъ бы все это; но, вѣдь, ты, поди, не поймешь? И не надо. Скучно, вѣдь, это. А такъ, какъ тебѣ все это кажется, такъ, какъ ты понимаешь,-- такъ веселѣй и красивѣй. Какъ и всякая сказка и греза веселѣй и красивѣй всякой были, которую подчасъ лучше и вовсе не знать, потому что (ты вотъ опять, не поймешь) -- чньмы низкихъ истинъ намъ дороже насъ возвышающій обманъ"... Эту, немножко манерно сказанную, мысль не всѣ понимаютъ, потому что она очень большая, эта мысль; а все большое, какъ слона басни, видятъ послѣднимъ, а то и вовсе не видятъ...
..."Обманъ"! (я начиналъ злобиться, и собесѣдникъ мой былъ ужъ не Саша, а кто-то другой, тотъ, котораго я очень люблю, но въ то же время и ненавижу такъ, котораго я такъ люблю язвить и припирать къ стѣнѣ).-- "Обманъ"... Но, вѣдь, онъ "возвышаетъ"! Онъ, этотъ "обманъ" -- фонъ всякаго поступка; онъ -- та основная пружина, сломавъ которую, вы упраздните и самый поступокъ.
...Не помню, кто это сказалъ (Бальзакъ?-- Кажется -- онъ...) что если бы человѣкъ зналъ впередъ, во всѣхъ детальныхъ подробностяхъ, результаты каждаго своего шага,-- онъ не сдѣлалъ бы ни одного шага. О, да: не знаніе, не истина, а иллюзія, т.-е. тотъ же "обманъ", толкаетъ насъ впередъ и говоритъ намъ властиб: "иди!"...
...Мощь знанія -- съ одной стороны, и мощь воли -- съ другой вѣдь это -- тѣ же ведра колодца: чѣмъ выше одно, тѣмъ ниже другое, и -- наоборотъ. Знать все (а это, конечно, немыслимо) -- значитъ ничего не дѣлать (т это такъ же немыслимо); и дальше: знать много -- мало дѣлать, и много дѣлать -- мало знать. Для первой формулы и предполагаемой -- четвертой (ничего не знать -- все дѣлать),-- для нихъ иллюстрацій нѣтъ. Это міръ не реальностей, а абстракцій; а для второй и третьей формулы -- есть. Иллюстраціи эти -- Гамлетъ и Донъ-Кихотъ. Одинъ изъ нихъ,-- тотъ, который много зналъ и очень мало дѣлалъ,-- располагалъ только "тьмой низкихъ истинъ" (а это -- такія кислоты, въ которыхъ растворяется всякій поступокъ); и, обратно, другой,-- тотъ, который много дѣлалъ и мало зналъ,-- жилъ, окруженный ореоломъ иллюзій, т.-е. тѣмъ "возвышающимъ" его "обманомъ", который былъ для него дороже всѣхъ истинъ. Истины эти -- "ѣхали за нимъ на ослѣ", въ образѣ Панчо...
...Ну, и что же: Донъ-Кихотъ, или Гамлетъ? Т.-е.: босымъ въ рай, или въ адъ, но верхомъ на конѣ? Или, иначе: "направо -- волкъ лошадь съѣстъ, налѣво --..." Ну, и т. д. Словомъ: копье наперевѣсъ, задумчивая поза -- и картина готова...
...Мертвая группа. А жизнь, т.-е. иллюзія, обманъ, и жадная потребность въ этомъ обманѣ (вѣдь, онъ "возвышаетъ"!) -- они говорятъ свое короткое, но выразительное: "иди!"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я оглянулся на Сашу. И красота этого женскаго тѣла; это блѣдное личико; эти глаза, которые такъ загадочно темнѣли подъ тѣнью рѣсницъ; эти извивы волосъ...-- они говорили мнѣ то же короткое, властное слово: "иди!"...
-- Славная ночь!-- сказалъ я.-- Хотите: мы немножко проѣдемся?
-- Да...-- оглянулись на меня пpекpасные, темные глаза Саши, которая сейчасъ, подъ серебристымъ свѣтомъ луны, казалась еще лучше и краше.-- Да...-- шевельнулись румяныя губы.-- Да...-- прозвучалъ грудной, тихій голосъ...
Коляска свернула въ поле.
Нервная напряженность, которую переживалъ я, искала исхода -- и я сталъ говорить... Мнѣ было сейчасъ все равно -- понимаетъ меня, нѣтъ ли мой слушатель. И зачѣмъ? Онъ, вѣдь, здѣсь; онъ близокъ; онъ слушаетъ, смотритъ (и какими глазами смотритъ!); онъ кажетъ мнѣ личико; онъ даже волнуется -- и я это вижу. Чего жъ еще больше? Вѣдь, иногда и безъ словъ понимаешь другъ друга.
О чемъ говорилъ я?
О небѣ, о звѣздахъ, о неизмѣримыхъ пространствахъ нависшей надъ нами лазурной бездны, о человѣкѣ, о Богѣ, о жизни и смерти, о Красотѣ, Истинѣ, Правдѣ,-- о всемъ, что величаво, прекрасно, что не имѣетъ конца, что увлекаетъ мысль, пьянитъ волю, отрываетъ человѣка отъ самого себя и несетъ его ввысь...
Я былъ въ ударѣ -- и не искалъ словъ. И если цѣль моя была -- взвинтить и потрясти мою милую слушательницу, я, право, могъ бы остаться довольнымъ: безсильно уронивъ руки и, видимо, вся порываясь ко мнѣ, она упивалась моей импровизаціей (о, краснобай!). Да, я могъ бы гордиться успѣхомъ; но, наоборотъ, мнѣ было неловко...
-- А впрочемъ, все это -- вздоръ, и дѣло вовсе не въ томъ,-- круто порвалъ я.-- Надо быть только честнымъ и имѣть право смотрѣть всѣмъ въ глаза. Надо не лгать...
-- Да развѣ-жъ вы...?
-- Лжете, хотите спросить вы?
-- О, нѣтъ! Что вы! Я не то... Я вовсе не то...-- заволновалась вдругъ Саша -- и потянулась ко мнѣ...
Я засмѣялся и, молча, пожалъ ея руку.
...А впрочемъ чего я? Чего мнѣ стыдиться? Всему -- свой чередъ. А главное (и я оглянулся кругомъ) --
Будетъ время еще сосчитаться!
Въ эту тихую, лунную ночь
Созерцанію должно предаться...
...Да -- и прочь всю щепетильность. Вѣдь, поди и она тоже -- ритмъ... Будемъ жить настоящей минутой, а тамъ -- видно будетъ...
Коляска спускалась въ лощину...
Пахнуло сыростью. Оборванная лента узкой, изогнутой лужи юркнула подъ мостъ и, выползая оттуда, какъ ртуть разбилась -- разсыпалась въ мелкіе шарики-лужицы... И въ эти осколки воды задумчиво смотрѣлась ночь синяя и молчаливая, роняя туда свои звѣзды!...
Хорошо!
И вотъ изъ-за бугpа, неожиданно, вспыхнулъ вдругъ крестъ колокольни, сверкающій шпиль ея, куполъ -- и (мы поднимаемся въ гору) церковь быстро, быстро расла, поднималась къ небу...
Мы подъѣзжаемъ къ селу. Направо -- церковь, налѣво -- кладбище; за нимъ, по выгону, тянутся ряды избъ; и дальше -- за селомъ, на мѣловомъ, сверкающемъ, какъ кованное серебро, взлобкѣ, картинно приткнулся вѣтрякъ, разставивъ дырявыя крылья.
Съ колокольни, неожиданно, сорвался густой, величаво-торжественный звукъ и упалъ внизъ...
Мы вздрогнули. Лошади шарахнулись въ сторону...
-- Шали!-- послышалось съ козелъ.
А звукъ занылъ, заколыхался, запѣлъ въ воздухѣ...
-- Обходъ это,-- сказала Саша.
Опять... И что-то было знакомое въ этомъ. Я вспомнилъ. Это -- изъ Некрасовскаго "Рыцаря на часъ" -- "Звукъ за звукомъ, гудя, прокатился"... Коляска свернула на выгонъ.
Въ одной изъ хатенокъ сверкнулъ огонекъ, скрылся за выступомъ пуньки и снова проглянулъ. Вотъ кто-то зазастилъ его -- по оконцу скользнула короткая тѣнь -- и огонекъ, словно сморгнувъ ее, снова уставился желтымъ пятномъ на дорогу.
-- He спятъ: больной, а нѣтъ -- покойникъ,-- подумала вслухъ Саша.
-- Да, да,-- тихо шепталъ я:-- и это --
Если есть въ околодкѣ больной,
Онъ при нихъ встрепенется душой
И, считая внимательно звуки,
Позабудетъ на мигъ свои муки...
....Какъ это живо! Вѣдь, это -- сама жизнь.-- Я оглянулся кругомъ.--
Да: вотъ онѣ -- эти "полосы гречи"; этотъ лѣсъ, "замыкающій сонныя нивы"; этотъ "больной"; эти "волны луннаго свѣта и узорчатыхъ, странныхъ тѣней"... Художникъ здѣсь -- на мѣстѣ -- бралъ свои краски и смѣло бросалъ на картинy, и она живетъ... "кто не болѣлъ, кто не терзался надъ этой рыдающей поэмой, вѣнчающей равно терновымъ вѣнцомъ и ея творца -- автора, и его содрогающагося отъ ужаса и боли сердечной читателя, руки котораго тоже -- "въ крови"...
...Все такъ,-- размышлялъ я, минуту спустя.-- А вѣдь это -- "на часъ". А потомъ? Жизнь, вѣдь, не часъ; въ ней много часовъ... Тотъ-же Некрасовъ,-- какъ онъ заканчиваетъ свою исповѣдь?
...Покорись -- о, ничтожное племя!
Неизбѣжной и тяжкой судьбѣ,
Захватило васъ трудное время,
Неготовыми къ трудной борьбѣ;
Вы еще не въ могилѣ, вы живы,
Но для дѣла вы мертвы давно;
Суждены вамъ благіе порывы,
Но свершить ничего не дано...
...Что это -- иронія? Co словъ автора, это -- "насмѣшливый, внутренній голосъ злую пѣсню свою затянулъ"; и надо отдать ему справедливость, "затянулъ" ядовито. Все такъ. Но иронія не отвѣтъ, а жизнь -- не поэма. Слишкомъ она длинна и слишкомъ она ординарна, эта жизнь, для того, чтобы съ ней можно было считаться такимъ хрупкимъ оружіемъ. Вѣдь, всякій сарказмъ, какимъ бы онъ ядомъ ни былъ пропитанъ, разведенный въ водѣ этихъ многихъ "часовъ", неминуемо утратитъ всю свою соль и пикантность. Сардонической, ѣдкой улыбки хватитъ не на долго; да и не всегда она, эта улыбка, умѣстна. Вѣдь, надо и право имѣть такъ улыбаться. Всему -- своя мѣра. Тотъ же рыцарь,--омъ, вѣдь, и просто живетъ, т.-е. такъ же "ликуетъ и праздно болтаетъ"; такъ же "погружается въ тину нечистую мелкихъ помысловъ, мелкихъ страстей"; мало того (бываетъ даже и это) -- онъ и "руки въ крови обагряетъ"... И разъ это такъ -- ироніей здѣсь не поможешь. Нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, "погружаться въ тину нечистую", и въ то же время сыпать сарказмами по адресу "ничтожнаго племени", и въ этомъ сардоническомъ настроеніи провести всѣ долгіе часы своей жизни! Нельзя. И надо думать -- есть нѣчто иное, скрытое, замолчанное "рыцаремъ",-- то, что служитъ ему точкой опоры, что помогаетъ ему жить, что даетъ ему силу и выносливость -- сознательно переживать и свое собственное "погруженіе въ тину", и плюгавую "ничтожность племени", которому "свершить ничего не дано", и однимъ изъ представителей котораго является и онъ -- "рыцарь". Есть, конечно, эта точка опоры. Но только это добро -- про себя. Въ риѳмы оно не ляжетъ.. Это тѣ -- "зданія комнаты", куда, обыкновенно, никого не пускаютъ. А между тѣмъ, именно здѣсь -- въ этой задрапированной прозѣ жизни -- здѣсь и лежитъ главный узелъ вопроса,-- тотъ Гордіевъ узелъ, который надо умѣть развязать, а нѣтъ -- такъ найти въ себѣ мужество смѣло и честно сказать: "не могу!" и -- разрубить его... Въ этомъ и вся задача. И мы всѣ это знаемъ и мучительно боимся такихъ положеній, когда намъ приходится, въ той или иной формѣ, серьезно считаться съ этой стороной дѣла.
...Да: мы больше всего боимся и бѣжимъ самихъ себя. И если иногда и бываетъ такъ, что человѣкъ искренній зарвется и не скажу -- вслухъ, а на-ушко самъ себѣ скажетъ правду, такъ это только -- сразбѣга, въ видѣ короткаго проблеска мысли, который сейчасъ же спѣшитъ и забыть, и затушевать въ памяти, какъ минутную слабость. Мы всѣ, какъ Манфредъ, ищемъ "забвенія".
Того, что здѣсь, и что назвать нѣтъ звука,
Узнаешь самъ, въ мое взглянувши сердце...
...Мы радостно апплодируемъ всему, что намъ даетъ возможность забыть самихъ себя, такъ какъ нѣтъ для человѣка страшнѣй и нестерпимѣй собесѣдника, какъ онъ самъ. Этотъ страшный онъ, закрытыми глазами, глядитъ въ таинственные уголки нашего сердца... А кто -- "рыцарь ли знатный, иль латникъ простой" откроетъ эти двери безъ страха и ужаса?..
...Да, именно: "хочу забвенья"... Но, гдѣ и въ чемъ этотъ желанный наркозъ?..
Я на минуту запнулся.
Мнѣ нуженъ былъ живой примѣръ, иллюстрація къ моимъ положеніямъ. И съ тою быстротою переходовъ отъ образа къ образу, какъ это бываетъ только въ мысли, когда она, не стѣсненная формальной стороной, т.-е.-- рѣчью, свободно обозрѣваетъ безконечные горизонты своихъ представленій, я остановился на одной изъ картинъ "Войны и Мира". Я нашелъ нужное и вздрогнулъ даже отъ радости: такъ это шло сюда...
Это -- когда Ростовъ, проигравъ огромную сумму въ карты Долохову, пришелъ домой и, мучаясь только-что сдѣланнымъ, не знаетъ -- какъ быть? Онъ нравственно опрокинутъ; онъ сдѣлалъ, по его понятіямъ, нѣчто чудовищное; онъ далъ слово отцу;-- быть экономнымъ, и вотъ -- онъ проигралъ въ карты огромныя деньги... Ростовъ раздавленъ своимъ поступкомъ; ему все противно; онъ глубоко несчастенъ; онъ близокъ къ мысли -- убить себя... И вотъ, Наташа начинаетъ пѣть -- и, мало-по-малу, все преображается... Все въ мірѣ сдѣлалось раздѣленнымъ на три темпа:-- "oh, mio crudell affetto"... И все; честь, Долоховъ, проигрышъ -- все стало "вздоромъ". А вотъ оно "настоящее" -- это, какъ Наташа возьметъ "si". Наташа взяла это "si" -- и оно было прекрасно... "Можно зарѣзать, украсть и быть все-таки счастливымъ!" рѣшаетъ Ростовъ. Это -- великолѣпно у графа...
...Ну, и, положа руку на сердце, не такъ ли подчасъ (т.-е,-- не всегда ли?) рѣшаемъ и мы?-- О, да! намъ нужны всѣ эти острыя ощушенія: покаянія, исповѣди, риѳмованныя гражданскія слезы, жертвы даже; нужна эта, пьянящая насъ, широта мысли и чувства, дурманъ музыки, ослѣпитѣльныя дивы искусства -- какъ же!-- вѣдь, все это пьянитъ и чаруетъ, все это приковываетъ къ жизни, глушитъ и тушуетъ все постороннее (внѣ эти "зарѣзать, украсть"...), и даетъ намъ подлую способность "быть все-таки счастливыми"...
-- Oh, mio crudell affetto...-- и все ясно, возможно, и мы счастливы... Есть и у меня это "si", и не одно -- много. Но, за послѣднее время (въ этомъ-то и вся мука моя!) чары ихъ начинаютъ терять свою силу. Вино выдохлось и перестало бить въ голову. И я струсилъ -- бѣжалъ сюда. Зачѣмъ? Искать новыя "si"?...
Я вздрогнулъ -- и оглянулся на Сашу.
...Какъ? развѣ?... Неужели на рамку вотъ этой "картины" я погоню, какъ матеріалъ, внѣ эти "зарѣзать, украсть"? Неужели все это станетъ "вздоромъ", и я, несмотря ни на что, сумѣю быть "все-таки счастливымъ"?..
Я съ ужасомъ всматривался въ это непередаваемо-милое личико женщины, такое доброе, изящное, немножко лукавое и такое матовo-блѣдное подъ этимъ, все украшающимъ, свѣтомъ луны, который, серебристою пылью, ложился на темные извивы курчавыхъ волосъ (я вспомнилъ ласку и нѣгу ихъ прикосновеній...), зажигался въ глазахъ и, подвижными штрихами, тамъ -- здѣсь, вырисовывалъ рѣдко контуры красивой головки...
Страшная это сила -- красота! Страшны чары ея, и страшна та цѣна, которую мы готовы бросить къ ногамъ ея за счастье имѣть ее, обладать ею, смотрѣть, любоваться, любить и называть эти чары своими...