XXIV.
Совсѣмъ осень.
Рѣдко когда выдается погожій, яркій, по-осеннему яркій, т.-е., прямо-таки, ослѣпительный день. А то все больше такъ -- урывками: расчиститъ съ утра, и -- омытоеслезами дождя, влажное, дышущее холодомъ,-- небо пропуститъ по своей бархатистой синевѣ гряду облаковъ, бѣлыхъ, какъ глыбы снѣга; а тамъ и опять, не успѣлъ оглянуться,-- по немъ уже легла сплошная пелена свинцовыхъ тучъ, и мелкая сѣтка дождя сѣроватой вуалеткой ложится на поле, на лѣсъ, на садъ, на усадьбу. Все -- сѣро...
Иногда, на этомъ сѣромъ, скучномъ фенѣ неба ляжетъ, трепетный треугольникъ улетающей станицы гусей -- и съ грустью смотришь на нихъ и позавидуешь имъ: прощайте!..
-- Смотрите: гуси!-- проговоритъ кто-нибудь, и всѣ долго смотрятъ вверхъ на эту вѣчную иллюстрацію свободы и беззаботности,-- на тѣхъ, кто "не сѣютъ, не жнутъ и не собираютъ въ житницы"...
И грустная складка ляжетъ на лица всѣхъ, и -- я замѣчалъ это -- всѣ станутъ добрѣй и отзывчивѣй...
...Мы -- не онѣ. Это имъ -- и свобода, и ширь неба; а намъ -- тѣснота и забота земли. И онѣ вонъ, и тамъ даже, въ небѣ, всѣ вмѣстѣ; а мы здѣсь, на землѣ, гдѣ "и сѣютъ, и жнутъ, и собираютъ въ житницы",-- все это -- всякъ для себя, всѣ порознь, всѣ врозь...-- мысль эта стукнетъ въ грудь всякаго...