XXX.
Вечеръ. Я только-что вернулся съ прогулки верхомъ и съ тѣмъ пріятнымъ ощущеніемъ усталости въ спинѣ и ногахъ, какъ это бываетъ, когда безъ привычки и долго пробудешь въ сѣдлѣ, съ бодрящимъ холодкомъ въ лицѣ и волосахъ, гдѣ все еще ютился ароматъ осенняго, морознаго вечера (какъ былъ хорошъ онъ!), не раздѣваясь, прошелъ въ кабинетъ, гдѣ -- я зналъ это -- за круглымъ столомъ, у камина, Саша меня поджидала за чаемъ.
Каминъ прогорѣлъ и слабо потрескивалъ...
Свѣтъ лампы тепло и мягко ложился на столъ и на бѣлую скатерть, дробился въ стеклѣ посуды, таялъ въ комнатѣ, и -- сдавленный раструбомъ абажура -- оставлялъ въ тѣни милое личико Саши. Одни глаза ея слабо мерцали тѣмъ, спеціально женскимъ, отблескомъ ласки и кротости, но въ то же время и лукавства, что вмѣстѣ взятое, и умиротворяетъ васъ, и волнуетъ... И, кто знаетъ -- не въ этой ли способности, сразу: и успокоить васъ, и возбудить; сказать вамъ да, но въ то же время и -- нѣтъ: наградить и ограбить; отдаться вамъ и заполонить васъ; залюбить васъ и замучить; словомъ, быть призракомъ счастья -- "ты къ нему -- онъ, шутя, убѣжитъ отъ тебя; ты обманутъ -- онъ вновь предъ тобой!" -- не здѣсь ли, не въ этомъ ли и таится вся прелесть и весь фокусъ чаръ нашего вѣчнаго врага и друга -- женщины?..
Право: хочется думать, что это капризное, сотканное изъ всевозможныхъ противорѣчій и потому не поддающееся точному опредѣленію существо побывало въ рукахъ двухъ геніальныхъ художниковъ -- Бога и Чорта; и что они, соперничая, мѣшали другъ другу. Они смѣшали вмѣстѣ змѣю и голубя, добро и зло -- и изваяли дивную статую. Но, превзойдя самихъ себя, они оба остались и недовольны своимъ твореніемъ, такъ какъ -- курьезно -- они однимъ и тѣмъ же ключомъ открыли намъ двери и рая, и ада. Они намъ дали -- мать и любовницу. И изъ колыбели одной мы попадаемъ въ объятія другой. Но... шопотъ молитвы стихаетъ предъ шопотомъ страсти -- и, такимъ образомъ, Чортъ торжествуетъ. И не оттого ли глаза матерей всегда полны слезъ, а розовыя губки любовницы -- смѣха?..
Я оглянулся кругомъ.
...Хорошо!..
Прогорѣвшій каминъ; воркующій самоваръ; за нимъ -- восхитительнѣйшій учитель грѣха... И все это -- сразу, и все это -- въ радужномъ сумракѣ осенняго вечера, который, прильнувъ къ стеклу оконъ, синѣлъ и незамѣтно переливался въ осеннюю грустную ночь; и все это -- далеко это всѣхъ и всего, въ затишкѣ "двойныхъ рамъ", въ тридесятомъ царствѣ грезъ, которыя стали вдругъ былью...
-- Почта пришла,-- указала мнѣ Саша на груду газетъ и журналовъ, между цвѣтными обложками которыхъ виднѣлись и письма...
Я сдѣлалъ гримасу.
Письма... Но, вѣдь, это же -- брешь въ мой мірокъ... Я не боюсь никакихъ брешей (пожалуйста!) но... только бъ не сейчасъ, не сегодня... Грѣшный человѣкъ: я мечталъ о другомъ -- и съ неохотой впускалъ собесѣдника...
Одно изъ писемъ (я узналъ это сразу по почерку) было отъ Плющикъ. Это было пріятнымъ и очень желаннымъ: я очень люблю эту дѣвушку. Второе, покрытое черными каракулями небрежно набросанныхъ строкъ, я не зналъ -- отъ кого, и вскрылъ конвертъ.
Письмо было отъ Сагина.
...Вотъ оно что!-- заинтересовался я.
Письмо обѣщало быть интереснымъ. Изъ-за размашистыхъ, характерныхъ каракуль передо мною выступала изящная, артистически-эффектная (Сагинъ -- художникъ) и для меня не всегда понятная, но зато, а, можетъ быть, и -- потому интересная фигура черноволосаго красавца, съ длинной скобкой волосъ и непроницаемой чернотой большихъ и всегда о чемъ-то тоскующихъ глазъ...
Мнѣ часто казалось, что Сагинъ немножко больной, ненормальный... Вотъ что писалъ онъ.
"Валентинъ Николаевичъ!
"Я безъ искусства къ дѣлу приступаю"... Скажите, пожалуйста, что это за внезапный вашъ отѣздъ отсюда? Вернулся я на-дняхъ въ мрачный Петрополь -- мнѣ говорятъ: васъ нѣтъ. Навелъ справки. И вотъ, комментаріи:
-- Онъ огамлетился, т.-е. заболѣлъ анахронизмомъ. (Свидѣтельствуетъ Обжинъ).
-- Верхомъ на Россинаннѣ, съ копьемъ наперевѣсъ, онъ выбылъ надняхъ изъ Питера, оставляя у себя за спиной и на почтительномъ разстояніи -- здравый смыслъ, который труситъ за нимъ верхомъ на ослѣ...
(Свидѣтельствуетъ Крыгинъ).
Я былъ уже готовъ, на основаніи противорѣчивыхъ показаній, оправдать неповинную Сусанну, какъ грустные глаза Елены Николаевны Плющикъ (она была здѣсь) успѣли убѣдить меня въ томъ, что съ вами не все обстоитъ благополучно. Изъ путанной бесѣды съ этой, послѣдней (отъ которой -- вы знаете -- разъ она не захочетъ, ничего не добьешься), я успѣлъ пока выудить то, что, какъ-ни-какъ, а вы сошли съ рельсъ...
Просвѣтите, пожалуйста: какъ это?
Повѣрьте: во мнѣ говоритъ не праздное любопытство. Кто я -- вы знаете. А если нѣтъ, такъ я, пожалуй, скажу вамъ. Рекомендуюсь. Я "діогенствующій на мягкомъ диванѣ, въ бархатномъ пиджакѣ, старательно промытый и только что покушавшій вкусную куропатку, спрыснутый духами, и съ воплемъ въ сердцѣ, что я -- не Прометей".-- (Таковъ діагнозъ того же Крыгина).----Конечно, я оставляю за собой право думать, что въ этихъ словахъ не вся правда. Диванъ-то, конечно, диванъ; и пиджакъ; и промытость моя (куропатка -- неправда: я не изъ плотоядныхъ),-- все это такъ. Но, что положило меня на этотъ диванъ (промылся и одѣлся я самъ -- каюсь),-- этого Крыгинъ не знаетъ, такъ какъ предполагаемый мой "вопль", что я не Прометей -- это просто неправда.
Не вдаваясь въ подробности (а въ нихъ то, подчасъ, и все дѣло), мнѣ все рисуется такъ:
...Дорога. Толпа. Спѣшатъ всѣ, идутъ... И вотъ, справа, слѣва, въ сторону отъ толпы, выступаютъ отдѣльныя фигуры. Это -- отсталые. Они стоятъ, разминаются, осматриваются, приходятъ въ себя, потомъ задумываются и -- если очень устали -- садятся. Одинъ изъ нихъ -- Сагинъ, другой -- Абашевъ; ну, и т. д.
И я давно веду счетъ этимъ отсталымъ, и мучительно вдумываюсь въ эту картину. Толпа течетъ мимо... Я всматриваюсь въ лица отсталыхъ; вслушиваюсь въ ихъ отрывистыя рѣчи, если только они говорятъ (все больше молчатъ); сличаю, сравниваю...
О, это мучительно интересно!
Я вотъ сейчасъ примѣтилъ новую фигуру и -- подхожу къ вамъ... Позволите? Если да -- вы отвѣтите; нѣтъ -- промолчите.
Сагинъ".
И знаете -- что? Плющикъ,-- она вся самоотверженность, она вся изъ поступковъ, и (мнѣ это очень и очень кажется) она замедляетъ шаги, она отстаетъ... Бѣдная. Она немножко сфинксъ. Она не все и не всѣмъ скажетъ. Но, мнѣ всегда это кажется, что, когда я считаю отсталыхъ съ одной стороны, она -- по ту сторону. Она прячется...
Вамъ это не кажется?
Боюсь, что я не ошибаюсь. Вѣдь, это одна изъ тѣхъ женщинъ, за спиной у которыхъ всегда ищешь крыльевъ. Прощайте".
-----
Я читалъ это письмо -- и мнѣ было жутко.
...Такъ вотъ оно что таилось за непроницаемымъ сумракомъ глазъ этого человѣка.! Вотъ -- его тайна. И кто это пишетъ мнѣ -- больной, или трупъ? Картина... Трупъ всталъ и ведетъ счетъ своимъ неподвижнымъ собратьямъ: ему интересно узнать -- сколько ихъ? Онъ ищетъ новичковъ и засматриваетъ въ лица ихъ...
...И странно: я, словно бы, гдѣ-то ужъ видѣлъ и эту толпу, и этихъ отсталыхъ. Мнѣ это знакомо. Я думалъ объ этомъ, я вызывалъ этотъ образъ. Но только не помню -- когда...
...И вотъ, однимъ изъ этихъ отсталыхъ сталъ также и я. Когда и какъ это сталось? Я тоже, вѣдь, шелъ; и, можетъ быть, даже быстрѣе другихъ. Да: мнѣ нравилось это неустанное стремленіе впередъ и впередъ -- къ намѣченной цѣли... И у меня были эти намѣченныя цѣпи. Много... Я любилъ и люблю жизнь. Можетъ быть, даже больше, чѣмъ слѣдуетъ. И вотъ -- все оказалось безсильнымъ и слабымъ... Меня оковала окоченѣлость трупа -- и я отсталъ... И Сагинъ тоже. А Плющикъ? Неужели, и она "замедляетъ шаги"? Не можетъ быть! Тотъ, у кого "за спиной ищутъ крыльевъ",-- тотъ не можетъ быть трупомъ... И Саша вонъ не отстанетъ. Она идетъ,-- идетъ мимо меня... Молодая, красивая, и -- мимо... И развѣ, только она? А Плющикъ... А та -- черноволосая красавица, съ бархатистою нѣгою глазъ, съ голосомъ сирены, покорная, любящая... Она тоже прошла мимо. И что помѣшало мнѣ броситься къ ней? Какой канатъ вязалъ мои руки и ноги? Канатъ... Нѣтъ, это раньше такъ было, давно -- въ Элладѣ. Насъ вяжетъ нѣчто иное -- окоченѣлость трупа. Мы -- живые трупы...
И, мало-по-малу, разрывая кулисы "насъ возвышающихъ обмановъ", я спускался все ниже и ниже -- въ затхлый подвалъ "низкихъ истинъ"...
Тамъ было темно, жутко и холодно...
Это была бездна, которая вся, цѣликомъ, вмѣщалась подъ черепомъ, и въ то же время не имѣла границъ и не знала предѣла. Это была вѣчность, которая кишѣла образами, мыслями и онѣ тянули къ себѣ и засасывали въ свои неизмѣримо глубокія нѣдра. Это былъ лабиринтъ мрачныхъ комнатъ, въ которыхъ обиталъ смѣющійся трупъ-мумія. Я уходилъ отъ него и въ то же время -- я зналъ это -- шелъ прямо къ нему. И это было ужасно...
Страшно быть ночью въ лѣсу и заблудиться въ немъ. Страшно ночью бродить по кладбищу. Ужасны также пустые дома, заброшенные, мрачные, въ которыхъ ютятся призраки мрачнаго прошлаго. Войдешь въ эти мрачные склепы и не чаешь уйти... Но, вѣдь, все это имѣетъ просвѣты, ограду и стѣны, словомъ -- конецъ. А лабиринтъ вашихъ мыслей -- вошли вы въ него -- и вы, лицомъ къ лицу, съ бездной... И благо тому, кто, входя въ эту мрачную дверь, имѣетъ въ рукахъ Аріаднину нить...
-- Валентинъ Николаевичъ! зачѣмъ вы стали такой нехорошій? Молчите. И чай вонъ простылъ вашъ... Все это письмо... Кто это пишетъ вамъ?-- спросила участливо Саша.
-- Трупъ. Онъ -- въ бархатномъ пиджакѣ, старательно промытый и спрыснутый духами...
Саша молчала.
...Экая ты красавица!-- любовался я ею.-- Ты -- ароматныя ягоды, которыя способны вымануть гада (онъ -- лакомка...). Но, вѣдь, это не все, моя прелесть. Гадъ -- гадомъ; ну, а вотъ -- окоченѣлость трупа? Это ты чѣмъ уврачуешь? Какимъ тепломъ отогрѣешьѣ Вѣдь, гада-то можно, поди, обмануть: онъ глупый. Подставилъ ему тарелку съ ягодами, затихъ -- онъ и выползетъ... Ну, а самаго-то себя развѣ обманешь? Тутъ и чары твои не помогутъ...
..."Иди!" -- властное это слово, положимъ. Но, вѣдь, этого мало. Для того, чтобы итти, надо имѣть, прежде всего, способныя къ ходьбѣ ноги. Вѣчный-Жидъ ихъ имѣлъ -- и пошелъ... Трагическая фигура, что говорить! Но, все же живая; а это -- главное. И съ опредѣленнымъ маршрутомъ ("Иди, пока вновь не явлюсь я!"); и съ ясною цѣлью; и съ грузомъ очень понятной вины. Иному станетъ, поди, и завидно...
...Вѣчный-Жидъ -- это грѣшникъ минувшихъ столѣтій, уже посѣдѣвшихъ и уже покрывшихся саваномъ второго тысячелѣтія. Давно это было. Тогда между людьми обитали еще боги. Мы и грѣшить-то такъ не умѣемъ! У насъ иные грѣхи, иныя и кары. "Иди!"... Но, вѣдь, это для насъ было бы тѣмъ же лѣкарствомъ. Пожалуйста! Въ лабораторіи двухъ тысячелѣтій проклятіе это давно уже утратило острый вкусъ яда и на рецептъ нашего слабаго, недужнаго вѣка легло исцѣляющимъ средствомъ...