III. Сборщик подписей
-- Боярыня! Отец Макар приехал.
-- Отец Макар? Зови его в светлицу да дай мне приодеться, что ль.
И Василиса Фоминишна, спешно допив кружку утреннего сбитня, поднялась с лавки.
Время и на ее лице оставило свой след. Она была по-прежнему хороша собой, но ее взгляд потерял былую ласковость, морщинки перерезали лоб.
Отцу Макарию пришлось ждать недолго.
-- Гость дорогой, отец Макар! Вот рада я радешенька! -- сказала боярыня, входя.
-- И, полно, боярынька! Какая радость! -- поднялся тот ей навстречу. -- Непгго со мной, стариком, веселье вдовице младой?
-- Ай, шутник, отец Макар! Скажи лучше, чем потчевать: медком, наливочкой, али зеленым вином?
-- И не хлопочи: ей-ей, не до угощенья. По делу я.
-- Дело делом...
-- Нет-нет, уволь! Мне и времени нет, признаться...
-- Экий какой ты! Ну, твоя воля! С каким же это ты делом?
-- Ох, матушка, невеселое дело! Еретик тут завелся.
-- Еретик? -- удивленно спросила боярыня.
-- Еретик богопротивный. Честным людям житья от него нет. Хоть бы меня взять -- сколько лет я здесь священствовал, а вот теперь еретик гонит меня, без хлеба норовит оставить.
-- Чудное что-то ты говоришь! Кто же этот еретик?
-- Ох, ходит волк в личине овчей. На вид и ласков, и пригож, и добр будто... Говорю я не про иного кого, как про царева окольничего Марка Даниловича Кречет-Буйтурова.
-- Вот про кого, -- протянула Василиса Фоминишна, и ее лицо покрылось красными пятнами.
Отец Макар продолжал, не глядя на нее:
-- Да, вот про кого. Много ль он здесь? До-трех годов не дохватит, а что он натворил? Все вотчинники окрестные криком кричат. Крестьян от всех переманил, завел порядки басурманские -- "у меня", говорит, "нет рабов, все люди вольные", -- школу построил... это для смердов-то! А? В церковь так калачом его не заманишь, а на потехи дурацкие есть время: выдумал, вишь, он ратному делу холопов обучать. Царю, говорит, я ратных людей добрых должен поставить. А на деле не к тому он клонит -- помыслы у него нечистые: хочет измену учинить.
-- Измену?
-- Да. Перво-наперво, Бориса Федоровича от царя отдалить хочет, а потом мятеж учинить, благо ратники готовые, и на его место сесть.
-- Ой, верно ль?
-- Лгать ли стану? Для чего он с Мстиславскими да Шуйскими спелся? Вместе с ними хотел царю просьбу подать, чтоб он, батюшка, с царицей развелся да другую жену себе взял?
-- Доподлинно знаешь?
-- Я ль не знаю! Вот, теперь я объездил всех вотчинников здешних, все в голос кричат: "прогнать надо еретика этого из мест наших". Составил я к царю челобитную, подписи собираю... За тем и к тебе приехал: охоча ли будешь подписать?
Василиса Фоминишна некоторое время молчала. Ей вспомнились печальные дни, полные тоской неудовлетворенной любви, вспомнился холодный отказ Марка на ее пылкое признание, вспомнилась его любовь к Тане, и злоба шевельнулась в ее сердце.
"Погубить! Досадить!" -- мелькнула злобная мысль.
-- Да, да... Я руку приложу к челобитной... Да, да... проговорила боярыня.
-- Вот и бумажка... Чернилец бы да перышка.
-- А только я крестов понаставлю по безграмотству.
-- Ничего, матушка, ничего. Мы оговорочку сделаем, -- говорил поп.
Лицо его сияло. Это была удача немалая: втайне он мало надеялся на согласие Василисы Фоминишны, а согласие ее было важно: вотчина ее была одною из самых значительных, и на ее имя, подписанное под челобитной, обратили бы большее внимание, чем на всякое другое.