IV. Пред очами правителя
Марк Данилович был немало изумлен, когда однажды утром во двор его усадьбы въехало несколько конных стрельцов.
-- Зачем пожаловали? -- спросил их ключник.
-- До боярина твоего дело есть. Подь, доложи ему!
Кречет-Буйтуров и сам как раз вышел.
-- Что скажете, братцы?
Стрельцы и шапок не заломили.
-- Снаряжайся-ка в путь-дорогу.
-- Куда да зачем?
-- По указу цареву послал нас за тобой Борис Федорович.
-- Да некогда мне теперь. Вот завтра разве.
-- Как хошь устраивайся, а только не мешкая изволь с нами ехать: не поедешь -- сильем взять тебя приказано.
Марк Данилович вздернул плечами от удивления.
-- Что за притча! Делать нечего, надо ехать.
Через полчаса он уже в сопутствии стрельцов съезжал со двора. Проезжая мимо поповского дома, он заметил стоявшего на крыльце отца Макария. Поп смотрел на молодого боярина и злорадно хихикал.
"Чему он радуется?" -- подумал Марк Данилович, и неясная догадка промелькнула в его голове.
-- Куда ж я с вами поеду? К царю прямо? -- спросил своих сопутников Марк.
-- К Борису Федоровичу, -- ответили ему.
Это были единственные слова, которыми он обменялся со стрельцами во время пути. Правда, он пытался разговориться с ними, но ему не отвечали. Путь до Москвы показался на этот раз боярину невыносимо долгим. Когда подъехали к палатам Годунова, он облегченно вздохнул и подумал:
"Ну, слава Богу! Хоть узнаю, в чем дело!"
Спрыгнув с коня, он направился было к крыльцу, но его остановили:
-- Обожди, наперед доложить надо.
Ждать пришлось с добрый час, стоя на солнцепеке: его даже не ввели в сени. Наконец пришли за ним.
-- Пожалуй в светлицу: Борис Федорович ждет.
По тону стрельцов, по обращению холопов Годунова, по долгому ожиданию у крыльца Кречет-Буйтуров догадался, что ему грозит какая-то беда. Улыбка отца Макария не выходила у него из головы. Когда он вошел в светлицу, Борис Годунов сидел, облокотись на стол.
Марк Данилович отмолился на иконы и промолвил:
-- Здравствуй, Борис Федорович!
Годунов не шевельнулся, как будто не слышал: Марк прождал некоторое время и повторил громче:
-- Здравствуй, Борис Федорович.
Правитель поднял на него глаза. Его взгляд был суров.
-- А! Пришел, Иуда! -- промолвил он.
-- Иуда? -- недоумевая, пробормотал Марк.
Царский шурин стукнул по столу кулаком и выпрямился
во весь свой высокий рост.
-- Иуда-предатель! За добро мое, за хлеб-соль мою меня предаешь. В глаза предо мной лясы точишь, а за спиной с ворогами моими в дружбу вступаешь, козни мне строишь.
-- Я?!
-- Да, ты, ты! Мятеж учинить хочешь, крестьян сбиваешь, с Шуйскими заодно челобитье подать царю норовишь, чтоб он с царицей, сестрой моей, развелся -- неплодная, дескать, она -- да на другой поженился. У! Аспид! Казнить смертью тебя мало!
Годунов стоял теперь совсем близко от Марка Даниловича, тяжело дыша, сжав руки в кулаки и обдавая своего невольного гостя искрометным взглядом.
Вдруг он приблизил свое лицо к лицу Годунова, глянул ему прямо в глаза и не то прохрипел, не то прошептал:
-- Кажись, скажи ты еще одно слово -- придушу я тебя, Борис Федорович!
И должно быть, грозны были в это время его вид и взгляд, и не пустою угрозой прозвучали слова, потому что Годунов круто оборвал свою речь и отступил на шаг.
-- Эй, люди! -- хотел он крикнуть, но Кречет-Буйтуров не дал ему времени. Прежде молчавший, он теперь заговорил так же, как говорил перед этим правитель -- быстро, без передышки, не давая возможности Годунову прервать себя.
-- Иудой обозвал, а за что -- про что? Какие я крамолы заводил? Какие козни строил? С Шуйскими сдружился... Да я Шуйских и в глаза-то сколько времени не видал! Этак-то винить можно! На-ка! Набросился ни с того ни с сего. Развести царя с царицей хочу... Господи Иисусе! Да зачем мне это, коли я и во двор-то государев езжу чуть не в год раз? Чего мне добиваться? Милостей царских? Так у меня все есть, ничего мне не надо. Ну, скажи, скажи ты, Бога ради, за что ты меня изобидел?
Последние слова Марк Данилович проговорил уже не раздраженно. В его голосе слышалась укоризна.
Правитель умел владеть собой; по его лицу трудно было угадать, какое действие произвела на него речь Марка. Теперь Кречет-Буйтуров замолк, Борис Федорович имел полную возможность позвать холопов и приказать удалить его, связать, выгнать из дома с позором или учинить что-нибудь иное в этом роде, но вместо этого он вынул из-за пазухи лист бумаги и подал его Марку Даниловичу, промолвив:
-- Читай!
Кречет-Буйтуров стал пробегать глазами бумагу. По мере того, как он читал, лицо его выражало то удивление, то гнев.
Дойдя до имени боярыни Доброй, он воскликнул:
-- И она здесь!
Потом он сложил бумагу и подал ее правителю.
-- Что же скажешь? -- спросил тот.
Марк горько усмехнулся.
-- Что же сказать? Их много, я один, им ты веришь, мне нет... Зови палачей, вели меня казнить! -- Потом он добавил: -- Одно могу сказать: вот тебе крест святой, что ничего такого и в помыслах не держал, что там прописано. Все, что делал -- делал, добра людям желаючи. Чист я перед Богом, перед царем и перед тобой. Поверишь мне -- рад буду, не поверишь -- казни.
Борис Федорович некоторое время молча смотрел в глаза ему.
Взгляд Марка был ясен и спокоен. Годунов протянул ему руку.
-- Верю тебе.
-- Спасибо! -- с чувством ответил Марк, крепко пожимая Годунову руку.
Правитель изорвал бумагу в мелкие клочки.
-- Видишь?
-- Еще раз спасибо.
-- Зато ты должен рассказать мне, за что они на тебя взъелись. Смотри! Без утайки!
-- Сказ недолог. Всю эту штуку устроил поп Макар из моего сельца. Не по нраву, вишь, ему пришлось, что я не держусь порядков дедовских -- завел школу, в кабалу не принимаю, оброк сбавил, ратников обучаю.
-- Ратников обучаешь?
-- Да. На случай, если в "поле" идти, так чтоб не с неучами!.. А за морем я повидал кое-что по этой части.
-- Ишь, ты какой! Ну-ну, говори!
-- Ну, вот, за это за все Макар меня и в еретики возвел; я терпел-терпел, а после пригрозил прогнать его. Он и обозлился. Поехал, знать, по соседним вотчинам и подписи собрал. А те злобятся на меня, что от них крестьяне ко мне переходят. Вот и все.
-- Ан, не все!
-- Как не все?
-- Так. Почему вскрикнул: "и она здесь"?
Марк Данилович замялся.
-- Это про боярыню Добрую Василису Фоминишну, -- пробормотал он.
-- А что ж она такая за особенная, что ты ее ото всех отличил?
-- Да сдается мне, что она к Макару пристала не с того, с чего другие.
-- А с чего же?
-- Так, с глупства бабьего.
-- Ой, ты что-то таишь! Ведь таишь?
Марк молчал.
-- Сказывай-ка, брат, правду истинную.
Годунову про свое неудачное сватовство за Татьяну Васильевну, про любовь к нему боярыни Василисы Фоминишны.
-- Вот оно что! Признаться, удивил ты меня! А боярышня тебе очень приглянулась?
-- Уж так-то приглянулась, что вот уж сколько времени с той поры прошло, а все с тоски по ней извожусь.
-- Гм... Жаль мне тебя. И та-то бабища чего взбесилась? Ты б еще посвататься попробовал.
-- Что ж свататься на верный отказ?
-- А то крадью повенчался б.
-- Краденое счастье краденым и будет. Нет, уж, знать, воля Божья такова, -- печально промолвил Кречет-Буйтуров.
Они помолчали.
-- Ну, рад бы с тобой еще покалякать, да к царю ехать надо, некогда, -- сказал Годунов. -- Ты ко мне как-нибудь загляни.
-- Благодарствую.
-- А на меня не серчай, что я тебя изобидел: люди лукавые попутали.
-- Помилуй Бог! Чего серчать?
-- Чем я тебя за обиду вознагражу? Знаешь, хочется мне на твою вотчину посмотреть, как ты там все устроил чудно.
-- Сделай милость, приезжай, рад очень буду.
-- На деньках урву времечко, приеду к тебе.
На этом они и расстались.