XIII. Кошечка
Лука Филиппович Стрешнев вернулся из Москвы мрачнее тучи. Молча отобедал он, молча поднялся из-за стола. Анна Григорьевна диву давалась -- она еще ни разу не видела мужа таким сумрачным.
-- Лука Филиппович, али ты осерчал на свою жену, что слова с нею не хочешь молвить? -- сказала она, ласкаясь к мужу. Маленькая, худенькая, гибкая, она напоминала хорошенькую кошечку и казалась еще меньше в сравнении со своим мужем, богатырем-стариком, крепким, как столетний
дуб.
Лицо Луки Филипповича сразу прояснилось.
-- Ласточка моя! Да за что мне на тебя сердиться?
-- Может, что сделала али вымолвила не по нраву?.. Коли так, прости меня, глупую!
-- Полно тебе!.. Ишь, и слезки в глазах... Ай-ай! и совсем-то ты еще девочка, а не бабенка замужняя... Ну, можно ль так! Ах, ты, золоташка! -- говорил Стрешнев, целуя жену. -- Вот, все мне говорили, -- продолжал он, -- смотри, Лука Филиппович, не дело ты это затеял жениться на старости лет на молоденькой -- беду себе готовишь. Вот те и беду! Чай, и молодых мужей так не любят, как меня женка. Ведь любишь?
-- Ну, вестимо ж люблю! Как спрашивать не грех, -- ответила боярыня и обняла старика, и прижалась розовой щечкой к его морщинистой щеке.
Она не лгала -- по-своему он любила мужа, что не мешало ей с легким сердцем изменять ему. Он был стар и сед, а тот, Тихон Степанович, был такой молодой, веселый... Соблазн велик. Первый шаг был труден, а раз он совершился -- жалеть было поздно, надо было пользоваться тем, что куплено грехом. И она не жалела, и пользовалась, и не считала себя хуже других. Муж в ней души не чаял, и она вертела им, как хотела, Тихон Степанович обожал -- чего она могла еще желать? Она была довольна и счастлива. Правда, где-то там, в глубине души, шевелился иногда беспокойный червячок опасенья: а что, если узнает муж? Но она спешила успокаивать себя: как ему узнать? Кто из слуг знает, тот надежен и закуплен -- им же прибыльнее, коли боярин ничего знать не будет... Не проведать ему!
Беспокойство пробуждалось в ней тогда, когда она видела мужа сумрачным. Поэтому она всегда старалась выведать причину его дурного расположения духа. Сегодня она не йа шутку встревожилась, увидя Луку Филипповича что-то слишком угрюмым и, как показалось ей, холодным с нею. Поласкавшись достаточно с мужем, боярыня промолвила:
-- Ай, да и хитер же ты, муженек милый!
-- Я? С чего взяла?
-- Да как же! Стал ласкать, целовать -- глаза мне отвел.
-- Вот на!
-- Я его спрашивала, почему он со мной словцом не перекинулся, а он молчок.
-- Глупышка! Да как же я скажу с чего, коли просто ненароком вышло?
-- А с чего грустен так?
-- Невзгода пришла на старости лет.
-- Какая?
-- Подниматься надо со своего родного гнезда, ехать в чужие места.
-- Да что ты!
-- В опалу впал, с чего -- не знаю. Борис Федорович на меня озлобился что-то, и царь прогневался. Приказывают мне из Москвы в Углич отъехать.
-- В Углич! Ах, Боже мой!
-- Да... Якобы к царевичу Дмитрию для оберегания.
-- Ах, Боже мой! Боже мой! -- бормотала Анна Григорьевна. Она до того взволновалась, что побледнела.
-- Трудненько будет привыкать на новых местах.
-- И скоро тронуться надо?
-- Да, седьмицы через две... К вешнему Миколе там быть приказано.
-- Батюшки! Пока сберемся, пока доедем...
-- Выходит, что нам всего несколько дней в родном доме провести придется... Ох, грехи, грехи! Пойду сосну, что ли, напоследок. И ты прилегла бы...
-- Нет, мне не до сна.
-- Ты не больно к сердцу принимай!
-- Как не принимать этакое!
-- Что делать! Авось, и там жить будем не хуже.
Он поцеловал жену и вышел из комнаты.
-- Марфуша! -- крикнула боярыня холопку, едва муж вышел.
Молодая, шустрая бабенка прибежала на зов.
-- Что прикажешь?
-- Беги сейчас к Тихону Степановичу... Смотри только, чтоб кто не заприметил.
-- Не впервой, боярыня!
-- Скажи, чтоб он немедля шел сюда -- жду его: о деле важном потолковать надо. Да чтоб не входил в дом, потому Лука Филиппович здесь -- не забудь сего примолвить -- а подъезжал бы напрямик к саду, к той стороне, что на поле выходит... Я уж поджидать буду. Упомнишь! А коли спросит кто, куда бежишь?
-- Скажу, в деревню боярыня отпустила кума повидать.
-- Ну ладно, иди с Богом!
Через несколько минут Марфуша степенно выходила из ворот. Правда, когда она отошла от усадьбы на сотню-Другую сажень, степенность ее покинула и она принялась так шагать, что только сверкали ее босые пятки, но никто этого не заметил.