XIX. Кара
-- Что долго не шел, Тихонушка? Я ждала, ждала.
-- Прости, голубка. Заговорился тут с приятелем, -- ответил Анне Григорьевне Тихон Степанович. -- Скучала?
-- Еще бы нет. Да, признаться, мне теперь часто скучно бывает.
-- Давно ли?
-- С той поры, как в Углич перебрались. Все я жду словно беды какой.
-- Э, полно! Чем в Угличе хуже Москвы?
-- Ой, хуже! Там нас в саду кто заприметить мог? А не в саду, так еще лучше, в светелке моей, куда тебя тайком Марфуша проводила. А здесь, глянь -- место открытое, чуть не за версту нас видно. В дом же тебе пробираться и думать нечего -- тесно живем теперь, в каждом углу по холопу ютится. Пока еще ничего, а как зима придет...
-- До зимы еще далеко...
-- Далеко, далеко, а все подумывать надо. Знаешь, надо нам как-нибудь иначе устроиться. Сдается мне, что старый Семен что-то заприметил,
-- Да неужели? -- с беспокойством промолвил Топорок.
-- Да... Все он за Марфушей присматривает. Чуть та со двора, он сейчас: "Ты куда?"
-- Может, он так.
-- Не таковский он, чтобы так.
-- Гм... Чтой-то, слышишь, никак сполох бьют?
-- Да, да...
-- Должно, пожар где-нибудь.
Они замолчали и обернулись в ту сторону, откуда несся набат.
-- Здорово трезвонят, надо будет потом узнать, в чем дело... -- сказал Тихон Степанович, оборачиваясь, и не договорил. -- Смотри! Идет! -- почти крикнул он.
Анна Григорьевна вздрогнула и тоже обернулась: в нескольких саженях от них шел Лука Филиппович с Семеном и Прошкой. Старик не кричал, не бранился, он молча смотрел на них, но этот взгляд был таков, что боярыня в ужасе прижалась к Тихону Степановичу, у которого холодная дрожь пробегала по телу.
Они словно оцепенели и не двигались.
Стрешнев подошел к ним, не прибавляя шага.
-- Здравствуй, Тихон Степанович. Что ж, здравствоваться не хочешь? -- сказал он.
-- Здравствуй, Лука Филиппович, -- пробормотал Топорок.
-- Ну, что? Понравилась ли моя женка? Да, да, она хороша... И лицом смазлива, и телом крупичата... Да, да... А только змея она подлая! Змея! -- крикнул старик, вдруг затрясшись всем телом от гнева. -- Я ли ее не ласкал, я ли ее не дарил? -- продолжал он, -- как собака, ей в очи смотрел, всякую прихоть ее исполнял. И на! Обманула меня, опозорила... Честь моя где, честь? Отдай мне ее, проклятая!
Он схватил боярыню за плечо и рванул к себе. Топорок загородил ее.
-- Убей прежде меня, Лука Филиппович. Пока жив, в обиду не дам, -- сказал молодой боярин.
-- По гроб, стало быть, полюбилась? -- насмешливо спросил Стрешнев.
-- Да, по гроб, -- ответил Тихон Степанович
-- Можно ль голубков таких разлучать? Вместе вам надо и в могилу идти... Эй, Прошка! Скрути их!
Холоп не заставил повторять приказа. Взяв от Семена веревки, он подошел к Топорку. Тот вздумал было с ним бороться -- и через минуту лежал связанным на земле -- с Прошкой бороться было под силу разве медведю.
Перед боярыней холоп остановился в нерешимости. Анна Григорьевна глядела обезумевшими от ужаса глазами и тряслась, как в лихорадке. Во все время она не могла вымолвить ни слова.
-- Чего стал? Вяжи ее! -- послышался приказ Луки Филиппович, и Прошка "скрутил" боярыню.
-- Рой яму! -- приказал потом боярин.
Земля была рыхлая: заступ Прошки выбрасывал целые глыбы. Стрешнев стоял над ним и смотрел, как угбулялась яма.
-- Довольно, -- сказал он, когда была вырыта яма аршина в два. -- Клади их теперь туда рядком.
-- Как, то-ись? -- недоумевая, спросил Прошка.
-- А так -- возьми, да и положь. Ну-ну, поворачивайся!
-- Боярин! Смилуйся! -- промолвил холоп.
-- Лука Филиппович! Не бери греха на душу! -- присоединился к его просьбам Семен.
-- Молчать! -- свирепо крикнул боярин. -- Делай, как приказываю!
Прошка, чуть не плача, опустил в яму сперва Тихона Степановича, потом рядом с ним боярыню.
-- Лука!.. Ради Христа!.. Пощади!., простонала она.
Стрешнев склонился над ямой.
-- А ты щадила меня! А? Подлая! Проклятая! Прошка, заваливай! Что, Тихон Степанович, любо с милой своей лежать?
И, встретив полный ужаса взгляд молодого боярина, старик расхохотался, а потом еще раз крикнул Прошке:
-- Заваливай!
Холоп копнул раз-другой и отбросил заступ.
-- Хоть зарежь, не стану! -- воскликнул он.
-- Трус! -- презрительно промолвил боярин и сам схватил заступ.
Дикий вопль вырвался из могилы. Лука Филиппович не обратил на него внимания. С ним делалось что-то необыкновенное. Он скрежетал зубами, плевался от ярости. На его губах выступила пена. Семен и Прошка с ужасом смотрели на него. Глыба за глыбой падала в могилу и, по мере того как слой земли утолщался, затихали вопли. Настал момент, когда вопли совсем смолкли; в гробовой тишине слышался только лязг заступа о землю и бормотанье боярина, да из города доносились беспорядочные звуки набата.
Яма заполнилась вровень с землей. Лука Филиппович бросил заступ, принялся утаптывать землю.
Вдруг он остановился и неистово расхохотался.
-- Конечно! Нет жены, нет змеи! Ха-ха-ха!
Холопы стояли бледные как полотно. А Стрешнев продолжал хохотать. Лицо его багровело, глаза наливались кровью.
-- Нет жены! Нет змеи! -- почти хрипел он.
Вдруг его голос оборвался, и он как сноп упал на землю. Прошка и Семен подбежали к нему. Боярин лежал, закатив гдаза, и хрипел.
Прошка приподнял его и стащил с могилы.
-- Неси в дом живей! -- сказал Семен.
-- Шалишь! Наперед надо их отрыть, -- ответил холоп и принялся могучими ударами заступа раскидывать землю. Когда заживо погребенных вынули из могилы, Анна Григорьевна была уже мертва; Тихон Степанович был без чувств, но его удалось вернуть к жизни.
Стрешнев скончался в то время, когда Прошка нес его к дому.
Несколько дней спустя угличане с удивлением оглядывались на направлявшегося к городским воротам человека, молодого лицом, но с совершенно седыми волосами. Человек этот был Тихон Степанович покидавший Углич.