XVIII. Мятеж
Вьется, мечется, теснится в узких улицах, разливается по площадям, шумит и гудит людской поток. Всюду возбужденные красные лица. Руки сжимаются в кулаки и потрясают в воздухе топором, вилами, рогатиной, реже ручницей [ружье], саблей. Страшна эта толпа, как зверь, сорвавшийся с цепи. Для нее нет преград -- она все разрушит, разметет и потопчет в своем неудержимом стремлении. А стремится она к Кремлю. Сотня стрельцов преградила было ей дорогу и была тотчас же смята, уничтожена: великан раздавил пигмея, и нет ему дела, что этот пигмей -- его брат родной. Страсть затемняет рассудок; толпа-великан, толпа-зверь жаждет крови.
-- За царя мы во! Себя не пожалеем! -- орет какой-нибудь лохматый мужичонка, потрясая в воздухе дубиной. Он весь полон воинственного жара и, действительно, не пожалеет себя, как сейчас не пожалел он стрельца, быть может, своего кума, раздробив ему с размаху череп. Да, такой мужичонка страшен в своей ярости. А здесь было около двух десятков тысяч таких "мужичонков"! Идут, кипят живые людские волны. Но вот скала, перед которой бессилен их напор. Эта скала -- Кремлевские стены и массивные ворота.
-- Царя нам! Царя! К царю-батюшке нам надобно! -- гудят крики, и на Фроловские ворота сыпятся сотни могучих ударов.
-- Э! Братцы! Чего смотреть! Нешто не видали, что в Китай-городе снаряд [пушка] даром стоит? Взять его да и разбить ворота! -- говорит толпе какой-то парень, по-видимому из детей боярских.
-- А то и правда! Чего мы! Гайда, ребята! -- слышится в толпе.
Тяжелы чугунные пушки, да нужды нет -- силы не занимать стать: молодые парни -- что твои кони, жилистые руки покрепче всяких оглобель и постромок. Мигом пушки очутились против Фроловских ворот. Добыто и зелье [порох], и ядра.
-- Палить, что ль?
Но медлит народ, нападает раздумье. Легко было пушки притащить, да нелегко метнуть чугуном в Кремль родимый.
А в Кремле с немногими стрельцами заперлись бояре и царь. Тут и Борйс Годунов, и Шуйские, и Мстиславский, и иные. Борис Федорович спокоен, как всегда, только чуть приметные огоньки мелькают порой в его глазах. Князь Дмитрий Шуйский самодовольно улыбается, князь Иван Шуйский угрюмо поглаживает свою бороду, а князь Василий Иванович так и юлит: то к одному, то к другому подбежит, спрашивает:
-- С чего бы это народу мятежничать?
А сам думает: "Молодцы Кикины да Ляпуновы! Ловко состряпали! Попляшут Бориска с Богдашкой!"
Богдан Бельский бледен как мертвец: донесся слух, что народ за ним пришел, его головы ищет. Он старается держаться поближе к царю: бояр-сотоварищей он боится теперь немного меньше, чем мятежного народа.
Царь Федор бесстрастно спокоен, всегдашняя улыбка не покидает его бледных губ.
Бояре совещаются, что предпринять.
А шум народный растет и растет...
-- Бояре! -- кричит вбежавший стрелец, -- они снаряд уставили против Фроловских ворот. Разбить их хотят.
Бояре всполошились.
-- Что делать?
-- Приказать им разойтись и ничего больше, -- пролепетал Бельский.
На него только покосились. Несчастный боярин тяжело вздохнул и потупился.
Борис Федорович наклонился к царю и что-то шепнул.
-- Так-так, Борисушка. Делай как знаешь, -- промолвил Федор.
Годунов поднялся.
-- Царь приказывает, -- все бояре встали, -- послать опросить народ, что ему надобно.
-- Кого послать? -- спросили сразу несколько голосов.
-- Мстиславского! Юрьева! Щелкаловых! -- выкрикивали имена.
-- Как скажешь, государь? -- спросил Борис Федорович.
-- Их... Пусть они идут... -- пробормотал царь.
Ему, казалось, лень было говорить.
Мстиславский, Юрьев и дьяки Андрей и Василий Щелкаловы поклонились царю и вышли.
Между тем народу надоело ждать.
-- Вали, что ли, ребята! Чего ждать-то? Пальнем, -- промолвил тот же парень, который надоумил народ притащить снаряд, и с этими словами он взял банник.
-- Постой! Недоброе ты зачинаешь, -- проговорил кто-то за его спиной.
Парень запальчиво обернулся.
Парня остановил не кто иной, как Марк Данилович. Он спокойно сидел дома, когда услышал необычный шум в городе, набат. Он выскочил на улицу, вмешался в толпу и был вынесен людской толпой к Фроловским воротам.
-- Что приключилось? -- спрашивал он по пути.
-- А, вишь, Бельский боярин извел царя Ивана, а теперь норовит и Федора Иоанновича извести, а на стол царев посадить Годунова Бориса Федоровича. Вот мы и хотим до царя дойти, порассказать ему все, батюшке, и со злодеем Бельским расправу учинить.
-- Вот оно что! Да ведь это -- вранье! Быть того не может.
-- Толкуй, вранье! От людей умней тебя слыхали, что все это -- правда истинная! -- и говоривший с неудовольствием отвернулся от Кречет-Буйтурова.
Увидев "снаряд", направленный на Кремлевские ворота, молодой боярин понял, что дело серьезнее, чем он думал. Он возмущался легковерием народа, однако увещать толпу было и не безопасно, и бесполезно, и он оставался простым зрителем до тех пор, пока не начали заряжать пушку. Тут он не выдержал.
-- Ты что за указчик? -- повторил парень. -- Много вас тут таких. Проваливай!
-- Верно, верно, Петр Тихоныч! Не слушай его, начиняй пушку, -- сказали несколько человек.
Марк Данилович понял, что у парня здесь порядочно единомышленников-знакомцев. Несмотря на это, уступать Кречет-Буйтуров не подумал: не помешать стрелять в Кремль ему казалось чем-то вроде измены.
-- Не след, не след, молодец, -- решительно проговорил Кречет-Буйтуров и взялся за конец банника.
-- Сказано, ты мне -- не указчик! Пусти!
-- Не пущу.
-- Пусти лучше! -- с угрозой промолвил Петр Тихонович.
Молодой боярин молчал, но не выпускал банника. Противник хотел взять силой, рванул в свою сторону, но бесполезно, и озлился пуще црежнего.
-- А! Ты так! -- вскричал он. -- Так на же, получи!
И он нанес Кречет-Буйтурову увесистую оплеуху. Голубые глаза Марка Даниловича загорелись недобрым огнем. Он размахнулся в свою очередь, и Петр Тихонович шмякнулся на землю, выпустив из рук банник.
-- Вали на него, ребята! Чего он тут дерется! -- закричали приятели упавшего и плотной толпой надвинулись на боярина. Поднялся также и Петр Тихонович и присоединился к нападавшим.
Марк Данилович понимал, что его жизни грозит смертельная опасность. Он был один среди многолюдной, возбужденной и враждебно настроенной против него толпы. Но избежать опасности не было возможности, оставалось только защищаться. И он защищался как лев. В натуре даже самого лучшего человека есть зверские инстинкты, они дремлют до поры, до времени, но наступит момент -- и они проявятся, и сам обладатель их удивится, какой зверь сидел в нем. Молодой боярин хотел только защищаться, но, увидав кровь на лицах противников после своих нескольких удачных ударов и, в свою очередь, испытав боль от побоев, он почувствовал, что со дна души его поднимается что-то дикое, страшное и могучее, что это "что-то" охватывает все его существо, заставляет быстрее подниматься руки и с удвоенною силою опускаться на противников, кровавою дымкой заволакивает ему зрение и вызывает в груди мучительную, непреодолимую жажду крови. Мало-помалу, он перестал различать лица своих врагов. Какая-то темная кричащая масса лезла на него, и он с злым звериным рычаньем бил, отталкивал эту массу.
У Марка не было оружия. У противников оно было, но они, имея дело с безоружным, пустили прежде всего в ход не оружие, а кулаки. По мере же того, как драка становилась более ожесточенной и все более и более накоплялось переломленных могучим кулаком боярина челюстей и ребер, руки бойцов начали все чаще и чаще, словно магнитом, притягиваться к рукоятям ножей и топоров. У кое-кого уже сверкнуло в руке еще безвредное для Марка лезвие ножа.
Очевидно, начиналась развязка драмы.
-- Ах, вы, бесстыжие! Сотня на одного нападает. Ишь, ножи еще вытаскивают! Каины! Держись, держись, молодец! Я тебе подсоблю!
И пара дюжих кулаков замелькала в воздухе рядом с кулаками Марка и скоро дала себя знать головам его противников.
Этот возглас заставил Марка Даниловича несколько опомниться. Туман, застилавший ему зрение, развеялся. Он увидел бьющегося бок о бок с ним плечистого молодого человека, целый круг искаженных злобой, частью окровавленных физиономий, за этим кругом плотную толпу не то его противников, не то простых любопытных, а дальше необозримую, пеструю массу народа. Что-то похожее на страх шевельнулось в душе молодого боярина.
"Смерть сейчас!" -- мелькнуло у него в мозгу. Но он усилием воли подавил робкое чувство и продолжал борьбу, если не с прежнею горячностью, то все же с неменьшею удачей. Его неожиданный сотоварищ, работая кулаками, не переставал говорить. Он взывал к справедливости окружающего место побоища люда, говорил, что нигде не водится, чтобы на одного да сто нападало, что так даже и басурманы не делают, не то что христиане, и много еще в этом роде.
Мало-помалу в толпе началось движение, и послышались возгласы: "Точно что... правду говорит..."
А сотоварищ Марка все продолжал говорить и вдруг прервал речь восклицанием:
-- А ну ж, христиане православные! Выручите!
Эти слова возымели удивительное действие. Толпа колыхнулась, притихла и вдруг разом несколько десятков человек двинулись на выручку.
Марк Данилович облегченно вздохнул: он понял, что спасен.
Завязалась свалка, но уже не одного с десятерыми, а многих со многими же. Эта драка напоминала битву; а тот, из-за кого весь сыр-бор загорелся, теперь не возбуждал ничьего внимания и спокойно обтирал свое разгоряченное лицо.
Дралась, быть может, всего какая-нибудь сотня человек -- ничто в сравнении с двадцатитысячной толпой. Поэтому, когда из груди этой многотысячной толпы вырвался крик: "Бельского!" -- побоище моментально прекратилось, недавние бойцы обернулись к Кремлю узнать, в чем дело.
На стенах стояли бояре Юрьев, Мстиславский с дьяками Щелкаловыми.
Юрьев задал вопрос и получил ответ:
-- Бельского!
-- Что же вам надо от него? -- спросил Мстиславский.
-- Выдать нам изменника! Головы его! Бельского! Бельского! -- гремел ответ, от которого дрожали кремлевские стены.
-- Бельского! -- донеслось во дворец.
Глаза всех бояр, заседавших во дворце, моментально уставились на несчастного боярина. Он побледнел еще больше, съежился и вдруг, словно сорвался, бросился бежать, метнулся в одну сторону, в другую, кинулся в царскую спальню и забрался под кровать.
А из толпы неслись крики:
-- Царя Ивана уморил! Злоумыслит извести царя Федора Ивановича!
Когда посланные вернулись, бояре уже хорошо знали, в чем дело. Никто из них не верил во взводимое на Бельского обвинение, но... но они помнили его надменность, помнили, что он был любимцем Грозного, знали, что он хочет верховодить в думе, а потому... нашли нужным судить его. Однако Борису Годунову, которого считали другом Бельского, этот суд, как думали, должен прийтись не по душе, но он не протестовал, и судбище сейчас же открылось. Несчастного боярина вытащили из-под кровати и привели. Он дрожал как осиновый лист, был жалок в своем страхе. Начался допрос, весь исполненный злобною мелочностью, злорадною возмояшостью безнаказанно жалить. Один Борис Федорович молчал. Обвиняемый кидал на него умоляющий взгляд, но лицо его друга было холодно и непроницаемо.
-- Что же? Выдать его народу? -- был выдвинут роковой вопрос.
Гробовое молчание было ответом.
-- Отчего же и не выдать? -- сквозило на многих лицах.
Бельский упал на колени перед царем, клялся в своей
невиновности, молил о пощаде -- Федор бесстрастно смотрел на него.
-- Борис! Ты! Ты скажи! -- умоляюще обратился несчастный боярин к Годунову.
И тот сказал:
-- Нет, выдать народу, думается мне, его нельзя...
Глаза обвиняемого радостно блеснули, опущенная голова
поднялась.
-- Но, -- продолжал Борис Федорович, -- его надо немедля выслать из Москвы.
Голова Бельского печально опустилась, он с укоризной посмотрел на своего друга. Тот поймал этот взгляд и отвернулся.
-- На том и порешим? -- сказали бояре и вопросительно уставились на царя.
-- Да... да... так ладно, -- устало сказал он.
Юрьев и Мстиславский с дьяками опять отправились к народу сообщить царскую волю.
Народ согласился не сразу, но Щелкаловы умели красно говорить, и в конце концов мятежники мирно разошлись.
-- Как это ладно вышло, -- шепнул на ухо Василию Шуйскому, весело улыбавшемуся и потиравшему руки, Борис Федорович, -- что Бельский из Москвы отъедет: больно власть он хотел забрать. Рад, рад я очень.
Лицо Василия Ивановича вытянулось. Он был озадачен: не то ожидал он услышать от Годунова.