XLIV
А со мною, когда Галактион ездил в Курскую губернию к Катерининой родне, случилось происшествие горькое и страшное.
Была я в городе за покупками. Вижу афиши: в "Эрмитаже" у Лентовского идет "Удалой гасконец" с Аркадием Черновым. Ах, не слыхала! Останусь послушать!.. Покупки свезла на квартиру, дала телеграмму в Останкино знакомому лавочнику, чтобы известил в Марфино, что заночую в городе. Обедала у Эллы Левенстьерн. Звала ее с собою в театр, но у нее болела голова, не поехала. После обеда ухожу, Матрена Матвеевна меня провожает и -- с тонкою, этакою ядовитою усмешечкою на толстой роже:
-- Что так торопитесь? Начало в "Эрмитаже" в девять, а еще далеко до восьми... Знакомого, что ли, кого рассчитываете приятно встретить?
-- Нет,-- говорю,-- не рассчитываю, а рано ухожу потому, что вы с Эллой немножко подпоили меня ликером и я хочу пройтись пешком, покуда светло...
Вечер июньский, ясный. Иду бульварами -- полно народу. Прошла Страстной, прошла Рождественский -- устала.
"Ну вот сейчас у ресторана "Эрмитаж" возьму хорошего извозчика: там -- биржа..."
Но, едва поравнялась я с рестораном, не успел ко мне подкатить лихач, не успела я велеть ему: "В сад "Эрмитаж", не успела поставить ногу на подножку пролетки -- слышу оклик:
-- Tiens, tiens, tiens! Mademoiselle Saidakoff! Quelle belle chance! {Стойте, стойте, стойте! Мадемуазель Сайдакова! Какой счастливый случай! (фр.)}
Оглядываюсь: из подъезда "Эрмитажа" вышел господин -- мужчина-шик в модных, как тогда носили, крылатке и шляпе-калабрийке. Тоже на вид что-то вроде "удалого гасконца" или, как, помните, полицеймейстер Огарев любил себя рекомендовать: "Мужчина с большими усами и малыми способностями". И направляется ко мне с простертыми руками, чуть не с объятиями...
Беляев!!!
Я, понимаете, пополовела, похолодела, сердца не стало в груди -- с неожиданности и страха чуть вместо пролетки на колесо не села.
Ведь надо же быть греху! Я о нем, проклятом, и думать-то давно забыла, уверенная, что он за тридевять земель, на Черном море,-- ан, пожалуйте: встреча! Как Мефистофель из трапа!
Не знаю, что лепечу, а он уже обе руки мои забрал, трясет их, целует по очереди:
-- Ах, м-м-маммочка! Как я рад вас видеть!.. А ты, любезный,-- к лихачу,-- разве не видишь, что свершился переворот судеб и барышня сейчас никуда не поедет?
И с этими словами подхватывает меня наглейше под руку и ведет в ресторан.
Я опомнилась, вырываюсь:
-- Что вы? Бог с вами! Куца? Я не хочу!
-- Ни-ни-ни! Никаких! Жантильом Беляев желает по случаю радостной встречи сокрушить флакон "Моэта" и умоляет вас оказать ему честь пригубить...
-- Да не пойду я! Что выдумали?
-- Пойдете, мамочка! Клянусь вам честью вашей бабушки и будущим крестом на Святой Софии, пойдете!
-- В ресторан... одна?..
-- Вдвоем, мамочка, вдвоем -- с вами Аристарх Беляев, рыцарь без страха и упрека... le beau Dunois a la russe... {Прекрасный Дунай в русском стиле... (фр.)}
-- Это еще хуже... Завтра по всей Москве разнесется...
-- Мамочка! Оставьте мещанские страхи, они вас недостойны.
-- Нет, оставьте вы меня, Беляев! Пустите руку! Что за скандал бесстыдный?
-- Мамочка, никакого скандала, но будет гросс-скандал, если вы продолжите упорствовать... Le beau Dunois не привык к отказам... Слушайте: я считаю... Un... deux... Имейте в виду, что, произнеся trois {Раз... два... три (фр.). }, я разбиваю вот это зеркальное стекло, даю по физиономии вон тому беспечно приближающемуся к нам неведомому господину, затем падаю на тротуар и начинаю кататься в злейшем эпилептическом припадке. Мамочка, неужели вам приятнее сопровождать меня свидетельницею в участок, чем посидеть какие-нибудь полчаса в кабинете лучшего российского ресторана с почтительнейшим вашим другом и слугою за бокалом великолепнейшего вина?.. Un... deux...
Покосилась я на его бесстыжие глаза: да! Чем грозит, то сделает! На всякое безобразие способен!
-- Хорошо,-- говорю,-- только, ради Бога, ненадолго... Я спешу в театр...
-- Аркашку Чернова слушать? Не уйдет ваш Аркашка, мамочка!
-- Не смейте называть меня "мамочкой"! Что за фамильярность? Откуда?
Он вдруг нагнулся почти к лицу моему и хитро-хитро подмигнул мне из-под шляпы.
-- А разве вы не "мамочка"? Я думал: вам приятно... слово нежное... и -- нежное к нежному... "М-м-м-мамоч-ка..." Ха-ха-ха! Не нравится? Ну не буду... не буду...
Я обмерла. Вот оно почему он так разнагличался! Дошла-таки до него наша клевета... Ну, Лили!.. Ну, Лили!.. Заехала ты в ухаб -- как-то выедешь?
Но в кабинете Беляев повел себя сперва совсем прилично и вежливо. Я уже усумнилась было: не ошиблась ли я на счет "мамочки"-то? Не почудился ли мне намек -- так, в случайном простом совпадении слов... от не совсем чистой моей совести?..
Сообщил он мне, что в Москве проездом, по делам, четвертый день, а сегодня в полночь с минутами уезжает в Питер, вторым курьерским... И вот -- на прощание с Первопрестольной), Белокаменною, Златоглавою и прочая, прочая вдруг этакая, мол, очаровательная встреча!
-- Encore une fois a, votre santé, mademoiselle Lili! {Еще раз о вашем здоровье, мадемуазель Лили! (фр.)}
-- Благодарю вас, но я больше пить не стану!
-- Боитесь, головка закружится?
-- Нет, мне пора в театр, и не хочу сидеть в зале с красным лицом.
-- Э! Что театр! Чернов не в последний раз поет. "Эрмитаж" вы всегда имеете к вашим услугам, а мы опять -- кто знает, когда увидимся... Выпейте!
-- Нет.
-- За свое-то здоровье?
-- Нет.
-- Ну за мое?
-- Ни за чье.
Он сразу переменил тон и лицо. Глаза наглые, усы встопорщенные. С усмешечкой:
-- Ни даже за здоровье новорожденного? Ох, как дернуло меня! Едва держалась.
-- Какого новорожденного?
-- Как? Вы не знаете? В городе Манчестере на сыре честере меж двух дверей родился китайский архиерей... За него и выпьем!
-- Оставьте говорить чепуху!
-- Чепуху? -- опять жульнически подмигнул он мне, как на улице насчет "мамочки". -- Вы полагаете, чепуху?.. Ну а скажите-ка, мадмуазель Лили, это как, по-вашему, будет: чепуха или нет, что некая московская барышня ухитрилась родить сына от человека, с которым никогда не спала?.. Ну-ну! Нечего с места вскакивать! Куда?
-- С человеком, который позволяет себе говорить таким языком с женщиной, я не останусь ни минуты.
-- Фантазия! Не уйдете!
-- Нет, уже ушла!
-- А вот только попробуйте выйти за дверь -- я во все звонки зазвоню и караул закричу, что вы у меня вытащили бумажник...
Я, уже державшаяся за ручку двери, услыхала -- задрожала, отступила.
-- Вы лжете, негодяй! Ничего я у вас не брала.
-- Ну и лгу! Ну и лгу!-- смеялся он. -- А вас все-таки обыщут! Все-таки обыщут! А когда ничего не найдут, я пред вами в раскаянии на коленки стану и со слезами извинюсь в ошибке, и вы должны будете меня простить. А по Москве, которой вы так боитесь, пойдет молва, что мадмуазель Сайдакова, пребывая в ресторане "Эрмитаж" с известным виверем Аристархом Беляевым, была заподозрена в похищении у него бумажника, и хотя бумажник нашелся, но...
-- Нет, вы ошибаетесь, что я должна буду вас простить,-- набралась я смелости, сказала с твердостью. -- Слезами вашими я не тронусь, а прямо отсюда отправлюсь к обер-полицеймейстеру...
Он захохотал.
-- Нашли пугало! Хотите, под ручку пойдем? Сопровождать вас согласен... Полицейский дуэт споем... Вы будете петь сопрано, как я, подлец-расподлец, обманом и насилием затащил вас, невинную такую овечку, в ресторан и взвел на вас ложное обвинение. А я буду контрастировать баритоном, что в ошибке виноват и слезно каюсь, но в ресторан пригласил я вас вовсе не обманом и не насилием, а для честного объяснения ваших странных поступков. Потому что вы на всю Москву распускаете ложные слухи, будто я отец вашего ребенка, что неудобно для меня как человека женатого и почтенного отца своего собственного благородного семейства...
-- Молчите!-- шепчу ему. -- Не надо! Молчите!
-- Ага? Теперь -- молчите? Ах вы, такая-сякая, сухая, немазаная! И что вам только в голову взбрело? Хорош, должно быть, настоящий-то родитель, если, чем в нем признаться, валите грех на Аристарха Беляева...
-- Молчите! Молчите!
Оттопырил губы под усами, подняв брови по лбу, усами водит, головою качает -- ломается, будто раздумывает.
-- Молчать можно, но, мадмуазель Лили, за молчание платят.
Фу ты -- слышите? -- хам какой! Однако мне стало немножко легче.
-- Что же,-- отвечаю,-- если в этом только дело, то скажите мне, сколько вы желаете получить? Но предупреждаю вас, что я совсем не богата, много дать не могу...
-- А мало взять я не хочу,-- возразил он и захохотал. -- Эх, вы... Лиляша!
Впервые меня посторонний человек этим именем назвал. Обожгло, но -- оборвать уже не смею. А Беляев бесцеремоннейше треплет меня с покровительством по спине и внушает:
-- Наивность! Аристарха Беляева купить воображаете! Le beau Dunois, сударыня моя, шантажом не занимается. С дам денег не берет, а сам им платит... Вы оскорбили рыцаря без страха и упрека!.. А так как ни одно оскорбление рыцаря не должно оставаться без наказания, то вот получите...
И -- хвать меня на колени, чмок прямо в губы...
Я вырвалась, отпрыгнула в угол, стулом загородилась, дрожу вся, челюсти ходят, зубы стучат... А он хохочет.
-- Это, Лиляша, в задаток взято, а теперь давайте сторгуемся по-настоящему... Только знаете что? Здесь неудобно. Прислуга слышит, иной раз некстати входит. Перейдемте-ка в более скромное помещение -- не бойтесь, неподалеку, здесь же, только другой подъезд...
Вот оно что! Про другой подъезд "Эрмитажа" довольно я слыхала -- в Москве разве малые ребята не знают, что это за благословенное местечко... А Беляев уже серьезно, даже нахмурясь, говорит:
-- Вы, мадемуазель Лили, взвели на меня небылицу и подкинули мне младенца, в котором я не виноват ни сном ни духом. А я теперь хочу дело поправить и в небылице вас оправдать. Вперед, когда будете рассказывать, что с Беляевым связь имели, то по крайней мере не солжете. А если вам не угодно расплатиться в предполагаемом порядке, то к обер-полицеймейстеру не вы пойдете, а я. И судебное преследование за клевету возбудить против вас я должен буду. И в газеты пущу. В "Московский листок" попадете, в "Новости дня": мне Сенька Кегульский приятель...
-- Беляев,-- говорю,-- вы же человек из порядочного общества! Неужели вы не понимаете, какую гнусность мне предлагаете? А еще рыцарем себя называете -- без страха и упрека! Какое же это рыцарство? Никак я не ждала от вас ничего подобного...
-- Извините,-- возражает,-- ловлю вас на маленькой лжи: ждали и должны были ждать. Потому что вы меня своим друзьям и знакомым расписываете таким мерзавцем, что ежели бы я обладал демоническою натурою, то мог бы даже некоторую мрачную гордость восчувствовать, какая я всесовершенная сволочь... Но так как я не демоническая натура, но очень веселый добрый малый, то говорю прямо и просто: час любви и наслаждения -- и все забыто! Насмарку!.. Comprenez? {Понимаете? (фр.)}
Слышу не слышу -- мечется дума, как летучая мышь: "Кто же это меня выдал? Кто мог выдать? Кроме Дросиды, знали только Элла Левенстьерн со своей противной толстухой Матреной... Но, если бы Элла виделась с Беляевым, неужели ли же она меня сегодня не предупредила бы?.. Или, может быть, Элла проболталась кому-нибудь, и в самом деле сплетня плывет по Москве, и он ее принял уже из третьих рук?"
А Беляев щелкает часами.
-- Ба! Уже почти девять! В самом деле, для любви и блаженства остается что-то около часа, потому что курьерского поезда я пропустить не намерен даже ради любви и блаженства. "Ля чи дарем ля мано!" -- слыхали "Дон Жуана"? Идем, Лиляша!.. Да ну, будьте умница, не кобеньтесь! Ведь, в самом же деле, "мне срока дано на один час", а затем я исчезаю, и все, что есть во мне приятного, исчезнет вместе со мною... Ну чем вы рискуете? Что вы теряете? Сообразите выгоды, вычтите неудобства -- плюс огромнейший...
-- Отойди, скотина! Ударю!
-- А вот только посмей: и другого подъезда ждать не стану, здесь повалю.
Хуже сказал: грубым, уличным, мужицким словом. И -- точно обухом меня им пришиб. Никакой воли, вся -- страх. Потому что вижу: пиджак от француза, пробор в кудрях Теодором выведен, а в пиджаке и с пробором -- разбойник волжский, Стеньки Разина работничек. А он меня уже на коленях держит и целует не жалея.
-- Эх, Лиляша! Плох, должно быть, этот любовник твой, за которого я в ответственные редакторы тобою пожалован... Женщинка ты ничего, душистая, а настоящие мужчины, видно, тебя не любливали... Ну-ну! Без обмороков и без истерик! Терпеть не могу!.. И совсем не с чего: не бойся и не дрожи -- я не в тебя, компрометировать тебя не намерен, свое желаю получить, но если сама будешь умна, то останется в секрете. Видишь: ты мне в рыцарстве отказываешь, а я деликатный -- даже не интересуюсь знать, за какой это таинственный пейзаж и жанр на двух лапах ты заставила меня расписываться в младенце... В чужие дела не мешаюсь и для своих огласки не люблю. Безмолвен и загадочен, как мавзолей без надписи. Или -- как бракоразводные сутяги себя публикуют: "Скорое и безупречное исполнение поручений всякого рода и совершенная тайна..."
-- Слушайте,-- говорю-дрожу,-- я отрекаться не могу, виновата и в вашей воле... Сопротивляться вам не смею и, если вы клянетесь мне в совершенной тайне, не шутя, а как человек, вы же, сохранивший какие-нибудь остатки чести...
А он ломается:
-- О, этого добра во мне -- горы! Россыпи! Миллионы пудов 96-й пробы! Я своей честью торгую не только на внутренний рынок, но даже и на заграничный вывоз!
-- По крайней мере,-- умоляю,-- скажите мне, каким образом, откуда вы узнали?
-- А это,-- говорит,-- я тебе, Лиляша, открою тоже там, куда мы теперь высочайше проследуем.
Позвонил. Человек входит, а он, бесстыдник, меня с колен не спускает, железной лапой стиснул. Едва я успела от срама лицо спрятать. Швырнул слуге двадцатипятирублевку.
-- Сдачи не надо и -- проводи коридорами... понимаешь?
Опять крепко сцапал меня под руку и поволок. Жива я или мертва? Не я иду, ноги несут. Кружим лабиринтом каким-то. А он меня тащит, а на ухо мне черт знает что говорит!.. Вот он, сон-то мой в Марфине, когда сбылся! Вот он, какой "Эрмитаж" был мне напророчен! Истинно уж сатир в пляску волочит и -- "сотворим прелюбы"! Только тогда-то во сне я козлоногого беса ногой в пузо отпихнула и опрокинула, а теперь тут, наяву -- ах ты, Господи, да что же это за наслание такое?! Словно я не живой человек, а лайковая кукла...
Но надо правду сказать: Беляев на сатира с картины не походил нисколько, а был собой молодец хоть куда, и если бы не вел себя такой свиньей, то слегка пофлиртовала бы я с ним -- в другое время -- охотно... Но ведь дикарь дикарем! Как невольницу с торга в гарем ведет, разбойник! И еще издевается, острит:
-- Ты, Лиляша, как я замечаю, дичок: в наивности застряла и любопытства к мужчинам мало имеешь. Вот я тебя просвещу и внушу тебе разнообразие вкуса... увидишь: много веселее жить станет!
Спросите меня: почему я шла за ним, как овца в стаде за козлом-вожаком? Почему не вырвалась, не барахталась, не кричала?.. А как вы думаете: часто ли наша сестра, молодая бабенка либо, того пуще, виноватая девушка с грешком, кричит, когда попадает нахалу насильнику в лапы? Скажу вам: на десять, может быть, одна. Чистая девушка, та, как не очень-то знает, чего от нее насильник добивается, непременно закричит, потому что от неведения в ней отвращение выше всякой меры и страх за самую жизнь. Это даже -- мне старушка одна богомольная показывала в Библии -- Священное Писание различает. Ежели на девушку нападал в пустыне насильник, то -- которая девушка докажет, что кричала, да ей никто не помог, насильника побивали камнями; а которая доказать не могла, то обоих...
Только позволю себе возразить-прибавить: в пустыне-то, у кочевых шатров или кибиток, дикарке, отбиваясь от дикаря насильника, кричать естественно и легко, потому что нет никакого срама. Ну а завопить на помощь нынешней женщине в коридоре или в кабинете сомнительной гостиницы -- ах, большое мужество и самообладание нужно, потому что срам скандала-то на насильника упадет перышком, а на женщину свинцом... Господи! Да вы только представьте себе картину: сбежавшихся официантов, скандалящего господина, посторонние случайные лица в качестве непрошеных благородных свидетелей -- еще, на грех, знакомый навернется,-- полиция, протокол, общее недоверие: ежели, мол, тут насилие и ущерб твоей добродетели, то какие же, с позволения сказать, черти занесли тебя в подобный вертеп в компании с подобным субъектом?.. Девять из десяти -- которая рассудком, которая инстинктом -- смирятся, скажут себе, как и я сказала: "Э, не убудет меня! Не умру я от этого и авось не слиняю! А зато тайну себе куплю, никто ничего не узнает, и жизнь моя потечет по-прежнему, как река в своем русле: муж или любовник спокойны, семья не осрамлена... А уж за обиду свою, дай срок, я с обидчиком, даст Бог, как-нибудь рассчитаюсь -- по-нашему, по-бабьему, по-незабывчивому!"
Лукреций-то, которые от таких причин закалываются всенародно, на свете немного. Но мало женщин, чтобы, претерпев насилие, прощали и забывали. Если, конечно, не самки, обрадовавшиеся именно вот тому, что, как Беляев изволил острить, кто-то им "внушил разнообразие вкуса...". Девушки, соблазненные и обиженные, те действительно к самоубийству очень склонны, а наши русские Лукреции умирают редко. А вот с ихних Тарквиниев, если бы я была агентом страхования жизни, то особенно высокую премию брала бы... За семь лет у меня в хору четыре девушки перебывали, за которыми в прошлом осталось, что они своих насильников малость покормили мышьячком: две на скамье подсудимых посидели и получили оправдание, а двум сошло с рук -- осталось шито-крыто...
-- Вы-то знали, однако?
-- Я знала, и подруги хористки знали.
-- И... ничего?
-- А что же? Не осуждали, а которые и хвалили.
-- А не обидетесь, разрешите спросить: сами вы лично как к тому относитесь?
Елена Венедиктовна помолчала малую минутку, потом глянула бодро, с вызовом.
-- Разно, знаете... Смолоду в ужас пришла бы... А теперь, когда слышу подобное, говорю: "Собаке собачья смерть..." Что же? По справедливости: он у нее -- честь, она у него -- жизнь... на квит надо!..
А насчет русских Лукреций вот, послушайте, фактик. Почти что на моих глазах дело было, в Вологде. Жил-был там купец -- из себя молодец, жена-красавица. Жили душа в душу. Был у купца приказчик, парень-ухо, "гитарист и соблазнитель деревенских дур", славился своей удачей по Вологде. Друзья-компания, зная, что он бахвал великий, и натрави его: "Ты-де, Алексей, некстати много чванишься, что горняшек портишь -- на этот товар у кого удачи нет,-- а вот попробовал бы ты счастья у хозяйки!.." Он и попробовал, а хозяйка его такою грозою отшила, что не знал, как отойти. Едва умолил, чтобы не сказывала "самому". А между тем он приятелям уже нахвастал, будто у него с хозяйкой дело идет на лад. А какой там лад, когда баба глядит тучей и рычит медведицей? А приятели дразнят: "Нет, ты покажи! Нет, ты докажи!" Парень злой, бесстыжий -- не лучше моего Беляева, "рыцаря без страха и упрека". Подкараулил хозяйку -- одну -- в глухой кладовке, набросился врасплох, осилил. И закомандовал:
-- Видишь, каков я?
-- Вижу.
-- Поняла меня?
-- Поняла.
-- Должна ты мне покорствовать?
-- Должна.
-- Ну то-то! Приходи, значит, завтра в таком-то часу в такую-то рощу.
-- Слушаю.
-- Чтобы у меня -- аккуратно! А вздумаешь мужу жалиться -- и ты, и он на ноже поторчите!
-- Нет, зачем жалиться?
И точно: мужу она не пожаловалась, но сейчас же после этого дела пошла к свекрови и рассказала чистосердечно все, как было. Свекровь ее очень любила, а женщина была -- старого века кочерга: хотя добрая и разумная, но -- ух, характерная! Железо!.. Невестку она, убедившись, что вины на бабенке нет, побила для приличия келейным порядком, а затем и рассудила Соломоновым судом:
-- Ты про этот грех молчи, а паче всего мужу ни слова. Нечего беспокоить его: он сгоряча за нож возьмется. Из-за паскудника ли Алешки ему в острог садиться и свой честный дом рушить? Ты -- второй месяц тяжелая в законе, стало быть, другого плода от беззаконья не понесешь, а -- тем море не опоганилось, что собака полакала. Алешке же, сукину сыну, устроим мы нашу бабью отместочку -- пока жив будет, не забудет, в гробу вспомнит, перевернется...
И научила:
-- Поди ты сейчас к мужу в лавку, улучи шепнуть тому подлецу, что в час и место, когда велел, прийти не можешь, свекровь-де тебя работой заняла. А вот послезавтра муж едет в Кадников получать по векселям, свекровь идет в Прилуки ко всенощной, там и заночует, а я, стало быть, одна в дому; отворю тебе окошко, ты влезешь, пануй во всюночь...
-- Маменька,-- говорит невестка,-- да ведь он похвальбишка: сейчас расхвастает...
-- А нам,-- возразила свекровь,-- то и надо, чтобы расхвастал.
В расчете не ошиблась. Бахвал сей же час оповестил свою компанию:
-- Вот вы не верили, что я с хозяйкой живу, а она мне завтра в ночь у себя в спальне рандевуй назначила. Своими глазами можете видеть, как я в урочный час в окошко к ней полезу...
Ну и сталось. Собрались друзья-компания в урочный час. Укрылись за углом под забором. Ночь лунная, видно, как днем. Смотрят, дело как будто на правду похоже: во втором этаже купцова доматихо открылось-распахнулось окно. Алексей этот:
-- Что? Видали нашу удачу молодецкую?
И -- марш! На фундамент вскочил -- видит компания: тянется по стене, ухватился за подоконник, поднимается на руках, сунул голову в окно.
И вдруг, как сатана с небеси, бух на землю -- оборвался, так черным нетопырем и черкнул по белолунной стене... А из окна -- бабий вопль в два голоса:
-- Ай! Кто там? Караул! Помогите! Режут! Воры! Воры! Честная компания врассыпную, кто куда! А бабы пуще орут! И слышат молодцы: Алексей что-то тоже подвывает волчьим голосом...
Взбулгачилась улица... Пришли с фонарями... Алешка по земле волчком крутится, клубком свивается, ревет то волком, то медведем, а подойти к нему -- нос зажми: такая вонища... А свекровь с невесткою, с перепуга дрожмя дрожа, объясняют соседушкам:
-- Мы к празднику уборку в дому делали и опозднились. Поужинав, хотели уже спать ложиться, да спохватились, что всюду полы вымыты, а отхожее место работница отложила на после, да позабыла. А мы ее с вечера отпустили на праздник к угоднику, в Прилуки. Как быть? Нагрели с невестушкой котел воды и давай сами... Открыли окно -- помои выливать... Вдруг слышим: шарп-шарп по стене... Невестка глянула в окно -- половая стала: "Маменька, к нам вор лезет!.." А нас в доме -- две бабы, хозяин в отъезде, я человек старый, слабый... Что делать?.. Невестка -- бабочка могутная: схватила ведро с помоями, да, как он, сукин сын, морду свою в окно сунул, она ему на голову и надела... Ну, помог Бог, ошпарила подлеца -- завизжал и покатился...
-- Ну, и?.. -- спросил я, видя, как, замолкнув эффектно, Елена Венедиктовна победоносно и с вызывающей иронией на меня посматривает.
-- Ну и -- только по снисхождению, что присяжные дали, не пошел парень в каторжные работы за покушение на грабеж, не считая того, что с кипятка у него рожа от кожи облезла, а с грязи рожа на роже прикинулась... А купчихина репутация выросла выше соборной колокольни... Да-с, то-то вот и оно-то!.. Как находите?
-- Гм... не скажу, чтобы благовонно, но не смею отказать в остроумии...
-- Ах, голубчик, да ведь по климату! Где кинжал, а где ведро с помоями... А мерзавец-то, я слыхала, отбыв положенное ему тюремное заключение, года по воле не прогулял -- удавился. Потому что молва за ним всюду шла и нигде ему не было покоя от насмешек: "Расскажи, Алеха, как тебя купчиха купала в мужнином дерьме..." Да! Вот они, наши российские-то Лукреции, каковы! Хоть и не благовонно -- находите, но согласитесь, умнее римской...