Лиляша

by Амфитеатров Александр

XLV

За одно спасибо Беляеву: недолго томил. В самом деле очень спешил на петербургский поезд, ждало его в Питере важное дело. И слово свое сдержал: открыл мне, как и от кого доведался до моей клеветы.

-- Сообщила это,-- говорит,-- мне милая женщина, через которую я, приехав четвертого дня без гроша, успел в Москве на скорую руку занять деньжонок. Слыхала ты, что есть в Москве ростовщик и дисконтер Волшуп?

Можете себе представить, что со мною при этом имени сталось?! К счастию, лежала я, отвернувшись к стене, и в алькове нашем был полумрак, а -- что голосом откликнулась плаксивым и трепетным, так можно ли было в тех моих обстоятельствах иметь голос бодрый и твердый?

-- Кто, сказали вы?

-- Волшуп... Галактион Артемьич Волшуп.

-- Нет, как вы о нем сказали? Кто он?

-- Ростовщик и дисконтер... Впрочем, где же тебе знать? Барышни к промышленникам такого рода отношения иметь не могут.

Час от часу не легче! Галактион -- ростовщик и дисконтер?! Лежу -- ушам не верю... Ну-ну, молчи, владей собою -- что-то услышишь дальше?

Дальше услыхала такую историю.

Едет Беляев в Петербург по крупному концессионному делу, которое сулит ему чуть не миллионы. Выехал он из Одессы с порядочною суммою в кармане, предназначенною для подмазки в Питере кого надо. Но в поезде попал в шулерскую компанию, которая затянула его в игру и обчистила как липку, так что в Москву он приехал гол, как буддийский святой. Бросился искать денег по московским знакомым -- кого нет в городе, кто не дает.

-- Положение пиковое. С горя -- что делать? -- закатился к "Яру". Все равно, мол, пропью остальные, а утро вечера мудренее, авось что-нибудь да наклюнется. Сколь я ни обчищен, но, во всяком случае, между мною и Хитровым рынком остаются часы, запонки и хорошее платье, не считая нескольких дней кредита в "Славянском базаре"... У "Яра" вижу: за дальним столиком с двумя немцами -- барон М.

Молчу. Вот только того не доставало, чтобы и этот тут припутался!..

Дальнейшее Беляев рассказывает, а я уже по барону сама сообразила, угадываю -- хоть подсказывать.

-- Запутались на всю ночь. Поутру, едучи от "Яра", изложил я бароше свои злоключения. Он говорит: "Попробуем поправить. Сам я, конечно, ничем тебе помочь не могу, потому что живу дарами Провиденья, а оно отпускает их весьма не щедро. Но вот тебе номер телефона. Вызвони некоего господина Волшупа -- Галактиона Артемьевича Волшупа. Адреса не даю, потому что он живет в ужасной яме и не любит, чтобы к нему бывали незнакомые. Ты объяснишь, что направил тебя к нему и телефон дал я. Он назначит тебе где-нибудь свидание, и я уверен, что сделает для тебя все возможное..."

Я мысленно возблагодарила Бога, что Галактион уже с неделю в отъезде и, значит, с ним-то Беляев уж никак не мог иметь встречу... Вообразить их двоих лицом к лицу -- мысль приводила меня в содрогание!.. Хотя, может быть, это было бы лучше того, что последовало.

А последовало, что за отсутствующего Галактиона дело взял на себя Михайло Фоколев, человек, который в этом случае был для меня опаснее самого Галактиона, потому что Галактион нашей выдумки о Беляеве не знал, а Фоколеву она была известна от тетеньки Матрены Матвеевны. Так что если бы этот рафинад ходячий захотел, то мог бы держать меня в руках двойною осведомленностью -- и о настоящем родителе моего ребенка, и о мнимом. Но он был парень очень порядочный и вопреки двойной осведомленности вдвойне и молчал, сдерживаемый и дружбою к Галактиону, и влюбленностью в меня.

Сперва Фоколев затруднился было исполнить просьбу Беляева: сумма была значительная -- десять тысяч. Отговаривался, что невозможно без Галактиона Артемьевича: наше дело маленькое, мы в широкие обороты не пускаемся, крупными ссудами не рискуем, к тому же касса в расходе. Но Беляев предложил баснословные проценты и хороший куртаж, а барон М. -- свое поручительство, и сделка состоялась. Но касса Фоколева оказалась действительно в расходе. Он осилил собрать только семь тысяч, а остальные три добывать бросился к своей любезной тетеньке Матрене Матвеевне.

Толстуха, узнав, что ссуда требуется для господина Беляева, проявила необыкновенный интерес к сделке. Процент она тоже заломила чудовищный, но, кроме того, поставила непременным условием, что желает сперва видеться и переговорить с Беляевым и лично вручить ему валюту в обмен на вексель. Беляев против встречи ничего не возразил и любезно пригласил кредитующую тетеньку в "Эрмитаж" на завтрак. Фоколеву (как я много позже узнала) и в голову не пришло, что тетенька добивается этого рандеву из любопытства проверить мою историю. Думал, что тетенька, обуреваемая озлоблением своей обширной плоти, просто ищет случая позабавиться с приятным кавалером, чему он, по некоторым личным соображениям, был даже рад. Вчера на условленном свидании проклятая толстуха и выболтала Беляеву свой донос.

-- Я,-- говорил Беляев,-- сперва не поверил, потом изумился, потом обозлился, поехал было к тебе на квартиру -- требовать объяснения, но звонил -- не дозвонился, только, кажется, звонок оборвал. Дворник-скотина пьян, ничего объяснить не в состоянии, мычит, воняет перегаром и плетет вздор. Я дал ему в ухо и проклял его, прогнал дурака в дворницкую. Двор у вас захолустный какой-то, пустой, как степь Гоби. Нашлась, однако, бабица, объяснила мне, что ты на даче, но -- где дача, не знает... Я плюнул и уехал. Все равно, думаю, когда-нибудь встретимся, сосчитаемся, а не встретимся, то и расти беда трын-травой. В конце концов, ведь не знаю, какая тебе прибыль, но мне никакой убыли нет... Не тратить же мне короткое московское время на поиски по дачам. Я и на сегодня-то застрял в Москве только потому, что в благодарность за посредничество надо было угостить барошу завтраком. Занимались этим полезным делом с половины второго до вечера... Он -- перед тем, как нам с тобой встретиться (вот-то уж воистину на ловца и зверь бежит!), ушел не больше как за десять минут, а я, на мое счастье, того... в уборной задержался...

Господи! Хоть тут-то посчастливилось, не подвела судьба-злодейка! Ну что бы со мною сталось, если бы они вышли вместе из "Эрмитажа" и Беляев начал бы свои наглости ко мне при нем, при бароне? Умереть на месте -- больше ничего! В каких-нибудь десяти минутах погибель прошла мимо...

Вот-то уж воистину -- "как их Бог не в пору свел?". Робко закидываю словцо:

-- Вы знаете, что барон М. мне -- хотя и дальний, родственник?

-- Как же! Помню что-то вроде чего-то... А почему это ваше родство должно нас в данный момент интересовать?

-- Меня -- потому, что я хочу знать, не посвятили ли вы вашего приятеля в сделанное вами... открытие?

Он сделал лукавую шутовскую гримасу.

-- А если бы и так?

Я, едва услыхала, как вскочу! Прыг через него из алькова и -- к окну! Едва-едва он успел поймать меня за сорочку.

-- Сумасшедшая! Куда ты?

-- Пустите!-- шиплю. -- Пустите! На мостовую выброшусь, голову себе расшибу...

Я рвусь, а он назад одергивает. Сорочка затрещала, я, не удержав равновесия, бухнула-опрокинулась на ковер. Беляев поднял меня, усадил в кресло, зубы стиснутые мне разжал, стакан вина влил -- стоит, смотрит с жалостью и как будто немножко сконфужен...

-- С чего вы, Лили?

А я ничего ответить не в состоянии, только бормочу вперебой со стуком зубовным:

-- Если барон... если вы барону...

-- Да ничего я барону!-- воскликнул он. -- Успокойтесь, пожалуйста, совсем никакой причины нет так волноваться... Мне очень жаль, что я пошутил неосторожно, а вы так серьезно приняли... С какой бы стати я рассказывал барону? Что вы воображаете, будто я совсем уж потерянная личность? Нет-с, у меня есть свои правила! Pour chevaliers de ma patrie... {Как рыцарь своего отечества... (фр.). } и так далее! Ни слова не было сказано о вас между мною и бароном! Клянусь -- чем хотите: четой и нечетой, мечом и правой битвой, утренней звездой, вечернею молитвой, гаремом царя Сарданапала, хоботом слона в Зоологическом саду, курантами на Спасской башне, недосягаемою вершиною Эвереста и обрезанием тысячи ста сорока семи раввинов!.. Ни слова!.. А теперь, после того, что видел вас в такой ажитации, обещаю вам -- теми же святынями,-- что не только этого никогда не скажу барону, но и вообще упоминания о вас при нем буду избегать... Э-ге-ге! Так вот оно что?! Ларчик-то, оказывается, просто открывался?!

-- Что вы хотите сказать? -- шепчу.

-- Да то, что, по вашему смятению судя, это по его милости, что ли, вы меня в номинальные папаши-то произвели? Скажите правду, я не разболтаю.

Какую удобную и правдоподобную ложь кладет мне в рот! Но произнести ее -- нет, не поворачивается язык! Осталось во мне от старого, погасшего чувства к барону что-то такое, что не позволяет... По всей душе ходи как хочешь, в грязных сапогах, а вот сюда -- остерегись, не подступай: храм разрушенный все храм, кумир поверженный все бог.

Уклончиво ответила:

-- Вы же говорили, что этот вопрос вас не интересует?

-- Совершенно так, но сейчас заинтересовал... Вот будет штука, если я -- не чаял, не гадал -- в вознаграждение дружеской услуги поставил барошке оленьи рога! Свинство и конфуз товарищеской чести! Признайтесь уж лучше, чтобы мне знать, как себя пред ним держать. Он?

-- Нет, не он.

-- Правду говорите?

-- Правду.

-- Гм... А с чего же тогда вы, смею спросить, взбесновались?

-- С того, что между мною и бароном дружба с ранних детских лет, с того, что это чувство мне дороже всего на свете, с того, что, если я потеряю его уважение...

-- Да не горячитесь, Лили! Чего вы? "С того", "с того" -- словно ектенью читает!.. Скажем просто: платоническая любвишка, поиграли в сухую любовь... Ох-ох-ох!.. Cousinage dangereux voisinage!.. {Кузинство -- опасное соседство!.. (фр.)} Ну, если не он, то опять теряю интерес к вопросу. Все равно кто. Пускай это разыскивает ваша толстая неприятельница. А она, дружески предупреждаю вас, разыщет.... За что она вас так не любит?..

-- Я не знаю... Разве?.. Мне известно, что она болезненно любопытная и иногда довольно злостная сплетница, но особой нелюбви ко мне я в ней не замечала.

-- Не приметливы же вы. Ух, не любит! Вчера, когда я объявил ей, что вся ваша болтовня обо мне совершенная чепуха и я изумлен выше меры, потому что не только никаких экспериментов деторождения, но хотя бы тени романа, ни даже сколько-нибудь серьезного флирта не бывало между нами, она вся раздулась от радости, как жаба, раскраснелась, как клюква, глаза, как фонари, засветились ярым желтым огнем. Сущая кошка: давно желанную мышь поймала. Пренеприятную рожу скроила Я даже пожалел немножко, что поспешил отречься от вас. Пусть бы продолжала думать на меня и была бы, как леди Макбет, в неведенье спокойна, не копаясь дальше. Вы ее опасайтесь, Лили.

-- Благодарю за совет,-- горько сказала я,-- но что она может сделать хуже того, что вы со мной сделали?

Возразил с совершенною беспечностью:

-- Уж будто так скверно? А между тем меня многие дамы хвалили, и от дев случалась одобрение получать!

И -- я не ответила, онемела, знаете,-- а он продолжает добродушнейшим тоном, совсем дружелюбно:

-- Ах, Лили! Охота вам трагедию изображать? Смотрите на дело проще.

-- Проще -- на то, чем я достала себе стыд и угрызение совести на всю жизнь?

А он -- спокоен, будто правый,-- сидит на кровати, нагнулся, завязывает шнурки в штиблетах и бурчит:

-- Уж и на всю жизнь! Пожалуйста, мой ангел, не пугайте меня страшными словами. На всю жизнь -- глупая мещанская фраза. Зачем подписывать такой долгосрочный вексель? Скажи лучше,-- опять он на "ты" перескочил,-- "сей мой грех -- до порога!".

Недоумеваю:

-- Как это? До какого порога?

-- Да я бы тебе советовал, вот до этого,-- указал он головой на дверь номера,-- а в крайнем случае -- до подъезда. А как сядешь в пролетку, тряхни головой: лети, грех, прочь из ума, вон из памяти! Право же, не стоит увозить далеко столь тяжеловесную незабудку...

-- Знаете, Беляев... Ну, Беляев...

-- И знаю, и не погоняй,-- перебил он, хладнокровно натягивая на ноги пестрые клетчатые брюки, последний крик тогдашней летней мужской моды. -- Дерзновенное и неразумное женское существо! Ну что ты в состоянии противопоставить опыту вещего мудреца Беляева, кроме вот этаких бормотаний, пожимания плечами да взглядов, не столько пепелящих, сколько, извини, бессмысленных? Лицемерие, душа моя! Бабы предрассудочное лицемерие! Ты и не воображаешь, до какой степени ты сейчас лицемерка, и, сама себя не понимая, выкрикиваешь совсем не то, что в самой вещи чувствуешь. На всю жизнь! Много ли ты в сих делах-обстоятельствах смыслишь? Откуда ты себя, какова ты в них, знаешь? Брысь, котенок! Твое время еще впереди. Который я у тебя любовник?

-- Вы вовсе не любовник мой,-- вскричала я с гневом,-- а...

-- Второй,-- не обратив никакого внимания, не дал он мне продолжить,-- а вернее, первый, потому что твой первый номер -- платонического барошу я не ставлю в счет,-- твой первый номер, которого ты скрываешь, есть, сколько я могу догадываться, некая постоянная величина, нечто вроде тайнобрачного супруга...

Он встал и, с прежнею невозмутимостью выправляя по рубашке и застегивая расшитые шелковыми цветами подтяжки, продолжал:

-- А Беляев -- знаешь ли ты, скольких любовниц имел и сменил на своем веку мудрый Беляев? Списком Дон Жуана не похвалюсь -- думать надо, и Дон Жуан-то хвастал, приписывал. Но за сотню будет. Я сегодня заставил тебя пропустить "Удалого гасконца" с Аркашей Черновым. А ты слыхала его в "Корневильских колоколах"?

Стал в позу -- не смею солгать, чтобы не эффектно,-- и запел во весь голос, не смею отрицать, что умело и очень недурным баритоном:

Итальянки,

Немки, испанки

И англичанки --

Словом, весь мир,--

Меня любили,

Счастье дарили,

Создать сулили

Мне мой кумир!..

-- С тем меня и получите: маркиз де Корневиль!.. И так рекомендуюсь я тебе, Лиляша, не в похвальбу, а в поучение... Передай мне, пожалуйста, галстух: вон он -- на подзеркальнике...

И, когда я машинально послушалась, передала, Беляев откровенно расхохотался и, повязывая перед зеркалом галстух пышною бабочкою, весело поучал:

-- Все вздор, Лиляша! Бери пример с той милой еврейки, приятельницы царя Соломона или Иисуса, сына Сирахова, которая в подобных приключениях "покушала, ротик обтерла и говорит: я ничего дурного не сделала".

-- Не очень-то, господин Беляев, хвалят люди эту вашу милую еврейку и не очень-то красивыми именами ее называют.

-- Вздор, вздор, Лиляша! В глаза не назовут, потому что за это морду бьют и к мировому судье тянут, а за глаза -- все равно ведь: "Будь ты чиста, как снег, и холодна, как лед,-- не уйдешь от клеветы!" Уж какая-нибудь Матрена Матвеевна или Мастридия Поликарповна -- как там ее? -- позаботится раскрасить тебя во все цвета... Следовательно, плюй на все и береги свое здоровье!.. Поверь: Матрена или Мастридия, твоя толстая антагонистка, а моя кредиторша эту заповедь знает и исполняет...

-- Я попросила бы вас избавить меня от ваших поучительных примеров.

-- Почему, mon trésor? {Мое сокровище? (фр.)}

-- Потому, что не позволяю вам ставить меня на одну доску с подобною женщиной.

-- Ангел мой,-- возразил он, одною рукою в рукаве пиджака, другою ища другой,-- мне очень жаль отказать тебе, но ты посягаешь на мое мировоззрение. Для меня все женщины, с четырнадцати до пятидесяти лет, стоят на одной доске, за исключением, если -- уж очень, извини за выражение, "рыло". Этих я вовсе не допускаю на доску, а помещаю под доскою. Они для меня не существуют. Могут заниматься науками, делать политику, пропагандировать женское равноправие, упражняться в литературе и художествах, проповедовать спиритизм, теорию, социализм -- не препятствую. Женское "рыло"... брр! Это -- кошмар из бездны небытия!

Покуда он распространялся так, осторожно сдувая, снимая и счищая пушинки и пылинки, приставшие к его шикарному пиджаку, я набрела размышлением на воспоминание -- за три часа тому назад: как Элла Левенстьерн, когда мы с ней остались на несколько минут одни, объяснила мне причину своей головной боли -- что у нее незадолго до моего приезда вышла довольно острая ссора с Матреной Матвеевной из-за нестерпимого своевольства и грубости, которых избалованная домоправительница набиралась день ото дня все больше и больше.

-- Вчера,-- жаловалась Элла,-- уехала, даже не потрудившись спроситься, на именины какой-то своей приятельницы. Пропала на целый день, вернулась лишь к вечернему столу, да еще и навеселе, так что я не позволила ей показаться гостям -- у меня обедали вчера университетские ученые-армяне: маленький горбунчик Джаншиев и толстый Гамбаров... А сегодня она с похмелья, должно быть, изволит дуться, придирается к каждому моему слову и делает сцены...

Соображаю: гуляла вчера толстуха не на именинах у приятельницы, а угощал ее и подпоил на радостях счастливо заключенного займа благодарный Беляев. Понятна стала загадочно-ядовитая улыбка, которою проводила меня Матрена Матвеевна, когда я уходила от них после обеда. Но так как Элла была со мною, как всегда, без малейшей перемены и не обнаруживала ко мне какого-либо особого любопытства, то, очевидно, Матрена Матвеевна еще не успела или, пребывая в гневе за ссору, еще не хотела рассказать Элле обо мне и Беляеве. И, благо, они дуются друг на дружку и авось еще не помирились, то -- ах как было бы мне хорошо и выгодно увидаться с Эллой прежде, чем толстуха доложит ей свое свидание с Беляевым и разоблачит меня и распишет по-своему!..

Обдумывая это, я быстро одевалась. Что-то на ковре хрустнуло под ногою. Подняла: маленькая гребеночка из дамской прически -- ободок пополам! Не моя: мои -- черепаховые, гладкие, а эта -- с серебряными звездочками по ободку. Довольно красивая вещица. Я было как подняла ее, так и бросила с брезгливостью: кто же знает, с чьей она головы? Местечко такое, что, может, сифилитичка потеряла. Но -- странное дело!-- знакомы мне как-то эти серебряные звездочки. Как будто видела я их недавно на ком-то...

Пока я после этой находки мыла руки, обратил на нее внимание Беляев. Рассмотрел и -- гогочет:

-- Везет тебе, Лиляша! Подбирай да прячь: ведь это она вчера позабыла! Это -- ее!

-- Кто -- она? Чье -- ее?

-- Да толстухи нашей... Матрены-Мастридии, туши благословенной... Го-го-го! Ха-ха-ха!..

Гляжу, вспоминаю: да, действительно -- это я именно на Матрене Матвеевне видела такие звездочки... Это ее гребеночка... Но как же она сюда попала?

-- Очень просто: на чьей голове была, та и потеряла.

-- Матрена Матвеевна?!

-- Да... что же тебя так удивляет, Лиляша? Вчера мы с нею по случаю нашей сделки очень мило позавтракали в ресторане, а потом, слегка подвыпив оба, благополучно перекочевали сюда...

Он обвел указательным пальцем в воздухе стены номера, ткнул точку по направлению к алькову. Злобный стыд новою волною всплыл во мне и заклокотал смолою.

-- Вы... вы хотите сказать... вы были здесь с нею?

-- Был. А почему бы нет?

-- И после того... после этой... кухарки... осмелились... не постыдились привести сюда меня? О! Это слишком! Нет, уж это слишком!

Не выдержала, заревела. Он терпеливо ждал минуту, другую, третью, потом взглянул на часы, сожалительно покачал головою.

--Лили, я с удовольствием дал бы вам время плакать сколько вам угодно. Слезы вам идут, как Ксении Годуновой, любоваться вами, плачущей, эстетическое наслаждение, и досадно, что охота возрыдать пришла вам так поздно. Но тем не менее, пожалуйста, уймите ваши слезные потоки. Одиннадцать без пяти минут. В полчаса двенадцатого я должен лететь на вокзал, а до того хотел бы немножко перекусить на дорогу...

Принесли ему. Я на его угощение только головой отмахнула. Засела в алькове, закрылась занавесками -- уже совсем одетая, в шляпе,-- реву. Ест, жует, спрашивает:

-- Из-за чего, собственно, этот поток? Шепчу, всхлипываю:

-- Этим унижением вы добили меня... Да, добили!.. Грязный вы человек, вот что!

-- Допустим, но все-таки к чему такая аларма?

-- Да, вижу я: действительно для вас все женщины стоят на одной доске... Хоть бы в том пощадил -- другое бы место выбрал...

-- Душа моя, этот номер -- лучший в гостинице. Когда я здесь, всегда его занимаю. Мне его отводят, даже не спрашивая. Чего вы бушуете? Чисто, даже не без претензии на роскошь и изящество. Не в клоповник же какой-нибудь было вас вести.

-- Лучше самый скверный клоповник, чем здесь, где вчера...

-- Ах, бросьте! После вчера здесь убрано.

-- Не очень-то убрано, если валяются гребеночки с серебряными звездочками...

-- А эту гребеночку вам следует в кармашек спрятать, и за нее должны вы и судьбу свою, и номер этот, и меня, грешного, благодарить. Молебен у Иверской отслужите, рубленую свечу поставьте, что она вам попалась под ногу. Неужели вы не понимаете, какое оружие она дает вам на тот случай, если толстуха на вас нападет с разоблачениями?

И в две минуты, жуя, глотая, запивая, научил меня -- целую программу действия внушил. У меня и слезы высохли. Никак не разберу этого человека. Надо мне его ненавидеть и проклинать, а повернул дело так, что приходится чуть не благодарить. Встал из-за стола.

-- Ну-с, мне пора. Осмотрите-ка комнату хорошенько, чтобы тоже не оставить какой-нибудь гребеночки, шпилечки, брошечки... Как знать, кто здесь будет после нас? Возможно, что бароша М. налетит с какой-нибудь феей... Он ведь от своей постоянной-то Дульцинеи -- знаете ее? Красавица!-- бывает, часом, тоже загуливает... Все в порядке? Allons, enfants de la patrie!.. {Вперед, сыны отечества!.. (фр.; первая строка "Марсельезы").} Дайте вашу ручку, и простимся честь честью. Извините, чем обидел, а я, когда кого обижу, никогда на того не сержусь. Mes adieux, mademoiselle! {Прощайте, мадемуазель! (фр.). } Едва ли мы когда-либо еще встретимся, так не поминайте мерзавца Беляева уж очень-то лихом... Что? Ведь считаете меня мерзавцем? А? Считаете? Ну-ка, на прощанье, откровенно?..

-- Не знаю, Беляев, на прощание кем вас считать... Сбили вы меня с толку... Поступили вы со мною скверно, именно мерзавца достойно, а...

-- Что же осеклись? Что следует за сим "а"?

-- Ничего.

-- Как ничего? Быть не может! За "а" всегда "бе" следует! Говорите ваше "бе"!

-- Дикий вы -- вот что!

-- Как Амонасро, царь эфиопов?

-- Почти... Но послушайте...

-- Слушаю.

-- Как вы все-таки могли... как вам не было стыдно... противно... с этою?

Он засмеялся.

-- Ага! Вот что ее теперь больше всего беспокоит! Эстетическое недоумение! Душа моя, да уж не ревнуете ли вы? Вот была бы потеха! Ну, не прав ли был я, сомневаясь, будто уж так было скверно?

-- Оставьте свой безобразный цинизм... Довольно уж!

-- О женщины, женщины!-- сказал великий Шекспир, и совершенно справедливо!.. Но почему же, однако, должно было мне быть стыдно и противно? Особа эта несколько объемиста, но собою недурна -- следы этакой, знаете, хороводной красоты,-- ну и все прочее, чем может женщина доставить удовольствие мужчине, смею вас уверить, она имеет в совершенной исправности... Что это? Вы опять плакать?

-- Не могу я слышать, когда так... о женщине!.. Ах, Беляев, Беляев! Бог вам судья! Вот так-то вы и обо мне будете рассказывать какой-нибудь вашей очередной....

-- Лили, я уже имел честь заявить вам, что, как скоро мы покинем это убежище и расстанемся, все, что здесь произошло, вместе с вашим именем исчезнет из моей памяти. Наш грех -- до порога.

-- А зачем же вы о ней мне все рассказали?

-- Во-первых, потому, что чувствую к вам симпатию и хочу снабдить вас кое-каким оружием против вашего несомненного врага. Вы котенок, а она продувная шельма и скотина. Я не охотник до женщин-скотин, а люблю им, passez le mot {Простите за выражение (фр.).}, пакостить. Во-вторых, она моя кредиторша, и преподлая, скажу вам, кредиторша, такие проценты лупит... уф!.. Стану я церемониться кредиторшей! Платя Шейлоковы проценты, да еще буду я обязан соблюдать ее амурные секреты? Pas si bête, ma belle! {Не такой я дурак, моя красавица! (фр.)}

-- Ах, Беляев, какая вы, право...

-- Дрянь скажете? Ей-Богу, неправда. Мерзавец так мерзавец, но не дрянь.

-- Я и не хотела... Какая вы... смесь!

-- О да! Алхимическая! Слыхали вы о философском камне, превращающем металлы в золото? Имею честь представиться: это я. Только алхимик, который меня делал, был дурак и -- каких-то элементов не доложил, каких-то переложил, и в результате я вышел философским камнем наоборот: не металлы превращаю в золото... во всякую труху!.. Вы, кажется, удостоили улыбнуться? Вот это мне чрезвычайно приятно.

-- Не понимаю все-таки... не понимаю я, Беляев... Вы человек из общества, хорошей фамилии, образованный, а она -- пусть привилегированная, избалованная, зазнавшаяся, холеная, но, в конце концов, все-таки... хамка! Прислуга!

-- О, в этом отношении я нисколько не аристократ! Liberté, fraternité, égalité! {Свобода, братство, равенство! (фр.)} Говорю же вам: маркиз де Корневиль!

Не в титуле моя приманка, Отдать мне сердце согласись: Как для меня ты не служанка, Так для тебя я не маркиз!

-- Ах, не кричите! Ведь на весь отель слышно... И, наконец, Беляев... наконец... что вы в ней нашли?.. Ведь она уже... не так уже молода.

Он расхохотался во все горло.

-- А у нас, мерзавцев, есть на это пословица: "Из старых кур навар гуще!.."

Вышли мы не подъездом на улицу, а двором -- ив ворота. Отошли несколько влево, вдоль бульвара. Беляев свистнул. Подкатили от "Эрмитажа" лихачи.

-- Что делать, Лили? -- говорит он, подсаживая меня в пролетку. -- Уж такая моя веселая натура: люблю, чтобы в жизнь вплывало что-нибудь этакое... уродство некое... нелепое и смешное... гротеск!

-- Странный... ужасно странный вы... -- с искренностью говорю я, прощаясь. Потому что чувствую: собою удручена и потрясена ужасно, а к нему злобы -- нет.

-- Для кого из двух странный, Лили? Для рыцаря или для мерзавца?

-- Для обоих, Беляев.

А он уже без всякого смеха, совершенно серьезно:-- А вы не думаете, что рыцари средневековые как раз такие были? Читывал я про них. Дутая репутация. Гроб-то Христов завоевывать позовите меня -- и я пойду... "Вскипел Бульон, течет во храм..." Но, помимо Христова гроба, вообще па-а-а-аря-дочные свиньи были и жили по-свински... Encore une fois, mademoiselle mes adieux et remerciements!.. {Еще раз до свидания и благодарю!.. (фр.)} Трогай, извозчик! И, отступая от пролетки, шепнул последним словом:

-- Помните: грех -- до порога. "Покушала, пот утерла, и я ничего дурного не сделала". Иначе -- пропадешь, брат Лиляшка!

Оглянулась я на него с пролетки, а он уже в другую вскочил, и умчал его лихач в противоположную сторону.

И -- больше мы никогда в жизни с Беляевым не встретились.

* * *

Лечу бульварами. Голова -- будто улей, где гудят и мечутся тысячи растревоженных пчел. Не могу собрать мыслей -- все вразброд. Шатает их из стороны в сторону, будто пролетку, на которой еду. И так же шумят-гремят. Тогда ведь резиновых шин еще не было, лишь лет через пять они появились... И -- секунда: "Теперь тебе, Лили, только -- с моста да в воду!"

Секувда: "Грех -- до порога. "Покушала, рот утерла, и я ничего дурного не сделала".

То -- ужас по корням волос ходит, жар и холод сменяя, будто мигают, и вся -- в гусиной коже. То -- вспомню которое-нибудь паясничество Беляева, и -- почти смешно... Понимаю, конечно, что истерика это, но -- смешно. Зубами скриплю от злобы на себя, что мне смешно, когда умирать впору, а ничего поделать с собою не могу -- смешно...

Доехали до Пречистенского бульвара, повернули в Гагаринский переулок, и тут охватил меня такой страх дикий, что я не остановила лихача у наших ворот, а промчалась мимо, да так дальше и дальше, пока не вылетели на Смоленский бульвар... Извозчик спрашивает:

-- Куда же, барышня? Рядили в Гагаринский. А я -- как в обмороке. Едва поняла.

-- Поворачивай назад, я задумалась, проехали мимо.

И стыд, что он меня, наверное, за пьяную принимает, помог мне овладеть собою.

Подъезжаем к дому, и покажись мне издали, будто в окнах свет.

"Ах, это Галактион вернулся из Курска! У него -- свой ключ. Зашел на квартиру, увидал покупки, оставленные мною, сообразил, что я ночую в Москве, и ждет... Встретиться с ним сейчас? Да ни за что!"

Ближе -- вижу, что ошиблась: просто яркий лунный отблеск по стеклам... Слава Богу!.. Вспомнила, что никак нельзя быть Галактиону: еще сегодня утром перед отъездом из Марфина имела от него телеграмму, что он задержится на день-другой... А остановиться и войти в квартиру все-таки не решилась. Очень ясно и жутко представилось, что, как останусь я одна в пяти пустых темных комнатах -- электричества-то ведь тогда не было, а свечи еще и есть ли дома? -- как полезут на меня тоска и жуть из всех углов... Недолго этак распустить корсет да на шнурке и подвеситься за шейку "в зале на люстре...". А хотя зовы к самоубийству наплывали на меня, "мадемуазель Лили", каждую минуту, но каждую же минуту вставала им навстречу из меня, "Лиляши", такая страстная, такая могучая жажда жизни, что выразить слов не нахожу... Все вдруг мило, темные деревья на бульварах, игра луны на главах и крестах церквей, фонарь на углу, спина извозчика, пар лошади и -- что она селезенкой екает, и что пролетка гремит, и что мимо едем -- городовой унимает пьяного, чтобы не орал "Стрелочка" на весь Арбат...

И гоняла я, гоняла лихача моего по Москве, аж он взмолился, что лошадь устала. Нечего делать: надо домой... Но в это время мы выехали от Александровского сада на площадь... Вдали мерцают яркие огоньки, ночью тихо так гудит-жужжит бормотание... Иверская!

Туда!

Отпустила лихача и -- в часовню. К иконе -- уже нельзя, зарешечена. Упала на паперти, в толпе, на колени -- давай молиться...

Ан, веры-то нет и никаких слов молитвенных на языке. А вместо того лезет в голову, как прошлою зимою скакали мы -- компания Эллы Левенстьерн -- тоже далеко за полночь на ечкинской тройке как оглашенные по всей Москве, и когда проезжали Воскресенскую площадь, то пьяный актер Андреев-Бурлак нас, расходившихся, уговаривал-унимал, шлепая неповоротливым языком по огромной своей губище:

-- Тише, тише, messieurs-dames {Господа-дамы (фр.). }, не шумите: мадемуазель Иверскую разбудите!

"Вот,-- думаю,-- теперь за это самое и пришло на меня... расплачиваюсь!.." Рядом, слышу, молятся люди: "Разреши мглу прегрешений моих, Богоневесть!" -- а у меня "мадемуазель Иверская"!.. Ах, суди Бог папашу с мамашей, и всех наставников моих, и меня самое -- не выучили вере и молитве с детства... за то и погибаю! При ком ангелы-хранители, а при мне -- черти... Кругом люди молятся -- плачут в три ручья, а у меня глаза сухоньки... "Тока слез моих не отвратися",-- а если не только тока, но и слезинки одной нет... "Пречистая и благословенная Богородица Мария, милость Сына твоего и Бога излей на страстную мою душу и твоими молитвами настави мя на деяния благая..." Да, кому Она пречистая и благословенная, на тех изольет и тех поставит, ну -- а кому "мадмуазель Иверская"?!

Нет, не входит в душу благоговение, нет моления... Сильнее меня окаянство мое... Что же так молиться? Одно кощунство... Да и о чем? Что, как Беляев советовал, нашла поганую гребеночку? Так за это не к Высшей небеси и Чистейшей светлости солнечной прилично воссылать моление, а именно к какой-то мадемуазель Иверской, которая кружится в бесовском воображении пьяного актера...

Стою на коленях, рукой машу, кресты кладу, а -- что в душе? Пусто в душе. Стыд людской, страх людской -- да. А раскаяние? Никакого раскаяния... Тупость какая-то... Или я, в самом деле, из тех, для которых грех -- до порога, скушала и рот обтерла? Или прав был Беляев, когда подмигивал: "Будто уж так скверно?.." Ох, нету, нету подле меня ангела-хранителя, стоит за мною в темной ночи дьявол, как за Маргаритою в "Фаусте", и рожи корчит, и шепчет... что шепчет!.. Нет, грешно и кощунно оставаться здесь, в святом месте, с такими мыслями, с дьявольским шепотом над ухом!

Встала и пошла прочь с паперти. А ночь уже совсем побелела. Я с паперти, а на паперть -- дама: только что сошла с извозчика, и он отъехал, в стороне ждет... Гляжу: мерещится мне, что ли? До галлюцинаций дошла?.. У нее на лице выражение -- в том же роде...

-- Элла?! Ты?!

-- Я-а-а... А ты... каким образом?..

Я ничего ей в ответ, но обе мы стали на колени... И теперь -- я молилась... Покошусь на Эллу, вижу, она жарко молится, и слезы стоят в глазах, и в мою душу входит молитва, и тоже глаза чешутся текучим кипяточком...

А потом Элла увезла меня к себе. Едем -- и молча удивляемся друг на дружку. Наконец -- она:

-- Как это ты?

-- Не знаю, как, Эллочка... Меня большое горе постигло... Должно быть, горем занесло... А ты?

-- Я так часто... У меня ведь всегда большое горе... И, видя, что я не понимаю, дальше:

-- Скверно живу, Лили... совсем не умею жить... Кружусь-кружусь, а вот иногда подступит, стиснет, и -- некуда, как сюда...

-- Да ты же, кажется, лютеранка?

-- Да, крещена так, но -- кто же из нас, кружась, помнит и знает веру, в какой родилась?.. Все равно. Бог один, а здесь хорошо. Наплакано, намолено. Святые флюиды в воздухе. Я Матерь Божию очень люблю, Лили. Ездя сюда, незаметно акафист Ей наизусть выучила... А сегодня меня к Ней бессонница привела. Моя Матрена так отличалась весь день, так меня расстроила, что ни валериан, ни бром меня не взяли... Металась-металась сперва по постели, потом по спальне, потом по всему моему нескладному сараю-дому, как горошина в пузыре. Нет, вижу, сна до утра не будет! Оделась, вышла тихонько и поехала... Я так часто!-- повторила она.

-- Не ожидала... вот не ожидала!

-- И я тебя никак не ожидала...

-- Я -- в первый раз... То есть -- так вот... странно!..

-- А ты почаще, Лили. Грешные ведь мы с тобой. Хорошо душе помыться. Что тебя так передернуло?

-- Мне сегодня один человек сказал, что "грех до порога...".

--Да, да,-- неожиданно согласилась она,-- да... но именно потому-то и нужно... Говорят, что нехорошо выносить сор из избы, но если его вовсе не выносить, то изба превратится в склад мусора. С душою -- тоже... Мусор избяной можно в печи сжечь, а -- душевный?.. Носишь-носишь, да и не вытерпишь: побежала разгрузиться от него немножко пред Нею, Благодатною Надеждою ненадежных... Католичкам хорошо, как у них есть ежедневная исповедь,-- что согрешила, то и снесла ксендзу в исповедальню... А у вас, православных, исповедь редкая, у нас ее вовсе нету. Приходится нам переваривать свои грехи молчком, в самих себе. Не с кем поделиться горем своего окаянства, кроме -- как с Нею, Единою Вскоре Предстательствующею... Магдалиненскою жизнью живем, Лили, так надо знать и Магдалинины слезы. От дел наших нам не будет спасения, а Она женским сердцем знает наши женские телесные слабости и душевные недуги и всех нас, любовно приступающих ко крову Ее, пожалеет, исцелит, сподобит и спасет...

Слушаю... Господи ты Боже мой! Да сколько же лет я эту Эллу -- безумную Эллу, демоническую Эллу, декадентку Эллу, кривляку Эллу -- знаю, а оказывается, все -- только с лица и никогда никакой изнанки в ней не предполагала? Ан изнанка-то выглянула, да еще и -- вон какая!.. И лицо у нее в рассвете разгорающегося дня совсем не Эллина капризная мордочка с бегающими и стреляющими козьими глазками, а хорошее, строгое, просветленное лицо: добрый ангел из глаз смотрит...

Умилилась я... Только в седьмом часу утра мы заснули... До того времени все я Элле о себе повестила -- все, уже без малейшей лжи. И о Галактионе, и о Беляеве, и о Бенаресовой -- все... Только о Матрене промолчала, потому что знала: Эллу это страшно огорчит... Плача было много... А она, сидя подле меня, тоже плакала потихоньку, гладила меня по голове да приговаривала:

-- Бедная ты, бедная! Чего налгала-напутала!.. Бедные мы все, бедные! Лжем, путаем -- до чего долыгаемся, запутываемся!..

И положила она эти мои признания в такой ящичек своего сердца, который ни для кого не открывался, ни даже для ее всеведущей Матрены... Вот почему я и взбесилась, и обозлилась так, когда вы сказали, что знаете мою историю -- угадали ее,-- потому что написали "Ребенка" со слов Эллы и Корсакова... Это она, хотя и поздно разблаговестила, а все-таки вроде того, как если бы священник проболтался об исповеди...

А Матрена Матвеевна, в общем, пока что на этом деле гриб съела. Когда она стала рассказывать Элле, та остановила: "Не трудись, дескать, я все уже знаю гораздо подробнее и точнее от самой Лили, а тебе, Мотя, советую молчать, так как ты попала в глупое положение. Беляев одурачил тебя. Он отрекался пред тобою просто потому, что опасался, не выведываешь ли ты его для каких-нибудь вредных шагов против него и Лили. Шантаж ему почудился, понимаешь? Впрочем, и вообще мужчины приличного круга не раскрывают подобных секретов пред посторонними. Кроме того, он подметил, что тебе уж очень хочется, чтобы Лили вышла лгуньей и клеветницей, а так как ты вела с ним денежные переговоры, то он и подольстился к тебе, сыграл на слабой твоей струне. Теперь, конечно, посмеивается в Петербурге. А что я тебе говорю правду, не ошибаюсь, можешь допросить самое Лили. Она виделась с Беляевым: он нарочно вызвал и доложил ей все о тебе от слова до слова... Ты попала в глупое положение".

С "Мотей" мы тоже объяснились наедине. При первой попытке толстухи зашипеть и уязвить, я ей очень спокойно подтвердила, согласно вчерашнему наставлению Беляева, все, что раньше сказала ей Элла, и прибавила:

-- Вот что, Матрена Матвеевна. Ссориться нам не из-за чего, и я не желаю ссоры. А, если вы ее хотите, то она обернется не в вашу пользу. Вы не будете молчать обо мне -- то и я не буду молчать о вас, где и как вы справляли именины, на которые уехали, не спросясь у Эллы...

Она побагровела.

-- Это вы что-то загадками... Какие-то сплетни...

-- Нет, не сплетни, а если вперед в том же месте будете, то советую вам не забывать там гребеночек с серебряными гвоздиками: они у вас слишком приметные...

Боялась я: удар ее хватит!.. Однако шипит:

-- Если я была, то, значит, и вы там были. Как пристойно для благородной барышни!

-- Да,-- скрепилась я,-- очень непристойно. Но я была по силе давних отношений и для необходимого объяснения с человеком, с которым я связана -- вы знаете, чем. А вы -- зачем? Я себя возвышать над вами в нравственности не собираюсь, но вы, сколько мне известно, очень дорожите своей репутацией добродетельной вдовицы. Так если вы намерены ославить меня, то я ославлю вас -- и прежде всего в глазах вашей госпожи, Эллы Федоровны, которая считает вас чуть не монахиней. С доказательствами. Так вот и посчитайте: не лучше ли нам остаться в добрых отношениях, не вредя друг дружке. Вы -- молчок, я молчок.

Она помялась, попыхтела, лицо от частой смены краски пестрое. Потом вместо ответа со вздохом:

-- Эх, Елена Венедиктовна! Что я вам скажу? Должны мы, женщины, завсегда друг за дружку держаться, потому что мужчины против нашей сестры завсегда подлецы!

-- Именно, что завсегда подлецы!-- подтвердила я. На том и пофиникали. Худой мир лучше доброй ссоры!