ГЛАВА X.
Древние храмы. -- Гроб Анны Комниной. -- Зверинец и леопарды -- Защитники Византии. -- Арсенал. Римские орлы и знамена крестоносцев. -- Церковь крови. -- Ипподром. -- Обелиск. -- Дельфийская колонна. -- Колонна Порфирогенета. -- Венецианские кони. -- Медные статуи и их судьба. -- Воспоминания. -- Гладиатор.
Еще несколько больших христианских храмов Константинополя сохранились до наших дней. Магомет II, великодушный варвар, оставил в своем торжестве некоторые из них богослужению греков, но его преемники, постепенно отягчая свое иго над побежденным народом, не могли терпеть, чтобы в столице Исламизма величественные здания были посвящены христианской вере.--Бросим быстрый взгляд на другие храмы, более заслуживающие любопытство посетителя по древности и красоте архитектуры, или по историческим воспоминаниям.
Фатиге-джамисы (Т. е. мечеть завоевателя; Магомету II дано прозвание фатиг, завоеватель, победитель.), был храм во имя[269] Богородины, построенный Михаилом Дукою. В нем покоились тела многих императоров и императриц дома Комнинов и Палеолов. Гроб Анны Комниной был в дорогом саркофаге, под императорскими орлами. Здесь был и гроб последнего князя из дома Палеологов, Фомы Деспота Морейского, убежавшего в Рим от оружия Магомета, и потом возвратившегося под великодушное его покровительство. Когда этот храм был обращен в мечеть, останки императоров были выброшены из него. Анна Комнина, которая и в дни упадка Императорского престола поэтически мечтала о древнем его блеске, эта византийская афинянка, которая в классической своей гордости отказывалась писать в своей красноречивой летописи варварские имена баронов и князей Запада, могла ли предчувствовать, что другие варвары будут ругаться над ее прахом?....
Эмир-ахор-джамисы,--древний храм Иоанна Крестителя, возобновленный Константином Палеологом, и примечательный по прекрасным Коринфских колоннам из зеленого мрамора, которые видимо принадлежат языческой древности.[270]
Кючюк-Ая-Софья-джамисы (маленький Софийский храм) -- так прозванный чернью не по сходству его архитектуры с Софийским храмом (он имеет вид ротонды, и восемь небольших куполов опоясывают средний купол), но по богатству его украшений и по красоте колонн, зеленых мраморных и порфировых. Он построен Юстинианом Великим недалеко от Гипподрома, вероятно из остатка материалов собранных для Софийского собора; он был посвящен святым Сергию и Вакху.
Будрум-джамисы; эта мечеть была женским монастырем, в коем приняли одежду смирения многие императрицы.
Кехриэ-джамисы--храм Спасителя, построенный Юстинианом, и обновленный в настоящем виде при Комнинах. В последнюю осаду Константинополя молящийся народ вынес из дворца чудотворный образ Богородицы, писанный св. Лукою, в эту церковь, которая прилежала к стенам более грозимым от турок.
Ходжа-Мустафа-паша-джамисы -- древний великолепный монастырь Андрея Первозванного, построенный Аркадией, сестрой Феодосия[271] младшего. Мустафа, которого он носит теперь имя, обратил его в мечеть при Селиме I. Он вместе с Солиманом делал славный поход в Родос; потом замыслил отложиться и получил шнурок. В этой мечети возбуждает общее любопытство цепь, которая обтягиваете кипарисы обсаженные кругом, и о которой носятся различные предания.
В этих христианских храмах теперь молятся правоверные; в храме Иоанна Богослова, построенном при царе Ираклии, содержатся дикие звери, львы и тигры африканских степей; он называется аслан-хане. Прежние султаны всегда любили иметь в своей столице диких зверей, и иногда давали народу зрелище их боя. Это водилось и при императорах; даже в летописях Крестовых походов находим, что когда крестоносцы атаковали город при Алексее Комнине, были приведены из своих нор львы и леопарды на защиту города, и западные рыцари имели дело с незнакомыми дотоле врагами, как герои старинных баллад. Им казалось, что сверхъестественные силы поднялись тогда за восточную столицу, и Восток представлялся Ломбардским баронам со[272] всеми чудесами, которыми одевало его младенческое воображение Европы.
Другого рода осквернение постигло храм св. Иринии, в коем соединился собор святителей восточной церкви в царствование Феодосия: он обращен в арсенал, и заключается внутри серальских стен, недалеко от монетного двора. В нем множество любопытных и драгоценных для археологии древних оружий и осадных машин. Несколько знамен западных рыцарей, оставленных по их изгнании из Константинополя, перемешаны в нем с орлами римских легионов, с знаменами восточных императоров. Французский инженер Детот, которому в войне с Россией, при Мустафе III, было препоручено укрепить Босфор и Геллеспонт, получил позволение порыться в этом арсенале, и нашел многие остатки самой глубокой римской древности. Победные орлы скипионов и кесаря, свидетели долгих бед созданной ими Империи, как пленные трофеи, лежат в пыли серальского арсенала.
Мы видели состояние нынешних греческих церквей Константинополя. Один только небольшой храм с куполом оставлен доселе[273] грекам; его турки называют кан-клисесы; т. е. церковь крови, от того что в нем полилась кровь последних защитников города. Кантемир говорит, что он оставлен грекам в награду за услуги одного архитектора, построившего турецкие мечети. Скудное наследие искусства и в самом плену облегчало гонение греков.
Может быть все упомянутые древности не в одинаковой степени возбуждают любопытство путешественника; но, кто не посещал Атмейдана, древнего Гипподрома, обезображенного, ограбленного в различные эпохи, едва сохраняющего следы своего величия?... Среди широкой площади поднимается необъятная масса Софийского собора; тяжелая мечеть султана Ахмеда закрыла значительную часть этой площади -- единственной большой площади древнего и нового Константинополя. Кругом расположились мелкие деревянные дома, которых безобразная полоса обтянула древнюю площадь триумфов и народных празднеств поясом из лоскутьев. Местами недавний пожар оставил широкие пятна из золы.
Три памятника разных веков остались на Гипподром: обелиск египетский, колонна[274] Дельфийского храма и четырехгранная колонна Константина Порфирогенета. Египет, Греция и Рим поставили себе здесь надгробные памятники, и на каждом из них сохранилась печать народа и эпохи. Обелиск из одного куска гранита (Он имеет около 60 футов высоты.) покрыть весь гиэроглифами мистического Египта, весьма многосложными и красивой отделки. Четыре медные куба поддерживают его на высоком мраморном пьедестале; а на этом пьедестале вырезаны эмфатические надписи, и изображен на четырех его сторонах император Феодосий, то сидящий на престоле вместе с царицей и с детьми Аркадием и Гонорием, то принимающий поклонение покоренных народов, то председающий в играх, то несущий в руках императорскую корону. Как будто нужно было представить здесь, под суровым величием Египта, несколько картин суетного величия Византии, и под таинственными и немыми письменами древней науки и аллегорической религии -- панегирические надписи кесарей (Надписи две: греческая и латинская; вот содержание первой: Только царя Феодосия воля могла воздвигнуть этот четырехгранный столп, вечное бремя земли, и, по его велению, ІІрокл в тридцать два дня его здесь поставил. (Этот Прокл был эпархом или правителем столицы).). Что, касается до изваяния[275] барель-
ефов--из них видно только, что в эту эпоху был уже невозвратно потерян древний резец, и уже образовался византийский вкус, со своей недвижностью, с своим безжизненным спокойствием, с условными позами и драпировкой, -- вкус более известный нам по школе византийской церковной живописи, а на мраморе представляющий только досадный анахронизм в искусстве, более принадлежащий, за исключением правильности форм, веку перехода египетской скульптуры в Грецию, нежели веку богатому неподражаемыми произведениями Афин и Коринфа.
Турок строгой наружности сидел на площади, недалеко от египетского обелиска, и пред ним был огромный поднос, с детскими игрушками. Его важная наружность представляла сметный контраст с этим предметом промышленности; может быть лицо его приняло мрачное выражение от того что гяуры с таким любопытством осматривали[276] обелиск, который по его понятиям, есть один из талисманов Стамбула, и обеспечивает владычество в нем турок. Это общее поверье стамбульской черни, которая иначе не может растолковать себе, к чему служит огромный камень среди площади, и что означают животные, птицы и люди иссеченные на нем; а она привыкла почитать талисманами все, чего не смыслит, и приплела ко всякому памятнику Константинополя какое-нибудь чудесное сказание.
Я обратился к турку с вопросом, что он думает о странных вещах вырезанных на камни? -- Он не удостоил меня ответом; он сидел молчаливый пред обелиском, с каменной недвижностью сфинкса, который все знает и ничего не говорит.
Между наследием фараонов и колонной Константина Багрянородного стоит небольшой медный столп, составленный из трех змей свитых вместе. Головы этих змей, венчавшие его фантастической капителью, давно потеряны. Сказывают, что Магомет II топором отрубил одну из голов, чтобы показать свою силу; другие две были отломаны[277] и украдены ночью, в начале прошедшего века (С точностью когда неизвестно; но, путешественники видели их в первых годах прошедшего века.).
Это тот самый столп, который поддерживал в Дельфийском храм золотой треножник, посвященный Аполлону греческими республиками из добычи, оставленной им после лучшего дня древней Эллады, дня увенчанного Платейскими ливрами. Геродот и Павзаний упоминают о нем. Константин Великий, разрушив храмы Греции, перевез в свою столицу ее статуи, разжалованные из богов языческих храмов в декорации Гипподрома, и вместе с идолами поэтической религии, отнял у Греции и трофеи ее древних торжеств. Этот памятник греческих республик, среди разрушенного величия столицы Греческой Империи, эти обезглавленные змеи на пленном гипподроме, представляют столько странных сближений, столько воспоминаний. Но мысль Константина--поставить среди обширного ристалища, окруженного колоссальными зданиями, небольшое внутреннее украшение Дельфийского храма, объясняется только безвкусием века. Век[278] его, получив богатое наследство древних искусств, но уже истощенный и бессильный произвести что-либо новое, приличное, своему величию, наряжался безе разбора в убранства древности, так как в самой архитектуре своей, променяв изящество Греции на колоссальность римских и азиатских зданий, оставил нам странные памятники, без гармонии, без единства, смесь вкусов всех веков, видимо слепленные из обломков других зданий.
Столп Порфирогенета имеет форму обелиска, но несравненно выше и тяжелее его (Он имеет 94 фута вышины. Из надписи сохраненной на нем видно, что Константин Порфирородный не был его основателем, но только обновил его.). Он составлен из небольших гранитных плит, скрепленных пиронами; был одет золоченной медью, но по взятии Константинополя турками, медь с него содрана, и он остался голый среди Амтейдана, как колоссальный скелет, и грозит падением. Надпись на мраморном его подножии сравнивает "это четырехгранное диво" с колоссом Родосским, хотя между ними ничего общего не было кроме металла.[279]
Это единственные древности Гипподрома; в цветущие века империи здесь стояли многие тысячи драгоценных статуй, множество императорских памятников. Но этой злополучной империи было суждено такое продолжительное борение со смертью, что она пережила не только свою славу, но и самые памятники свои, завещанные векам. Здесь стояли между чудесами древних искусств и бессмертные кони Лизиппа, которые долго были символом побед и спутниками славы; они из Коринфа, вместе со славой Греции, перешли в Рим, чтобы украсить триумфальные врата императоров (Они были поставлены на триумфальных вратах Нерона, потом Траяна; потом их перенесли в храм солнца. Мнение, что они были из Коринфа, заслуживает более вероятия, хотя безыменный летописец времен Комнинов, говорит, что они были взяты из Хиоса.). Константин перенес их в новую столицу мира, и поставил на высокой мраморной галерее Гипподрома. Потом венецианцы по взятии Константинополя (1204 г.) принесли этих коней ко льву св. Марка, и поставили как пленный трофей, над входом своего собора. Но вольные кони Коринфа, постоянно[280] ускакивая из побежденных городов, умчались в день падения республики за колесницей завоевателя в Париж, простояли в Тюлерийском дворце, на триумфальных вратах, в быстрый период триумфов Франции, и когда улетели Наполсоновские орлы, возвратились опять ко льву старой царицы Адриатики. Кажется, что они одни были сбережены на эту удивительную судьбу из всех богатств Гипподрома. Когда Крестовое войско овладело Константинополем, статуи греческих богов и памятники византийских императоров были обращены в деньги на жалование полудиких орд Запада. Эта несчастная судьба постигла вообще металлические памятники древности, кроме немногих случайно сбереженных веками. Варварство тогдашних европейцев оправдывает уничтожение дорогих памятников Гипподрома, но кто бы поверил, что в Италии, в избранной земле художеств, в Неаполе, недалее как в средине прошедшего века (1740 г.) прекрасная статуя Нестора была сплавлена и обращена в медали для какого-то ученого общества; видно, что кровь вандалов лилась в жилах ученых неаполитанцев.[281]
Эта голая площадь Атмейдана была в древности опоясана стеною и ступенями для многих тысяч зрителей; Гипподром был Колизеем нового Рима; его начал строить Септим Север в Византии, когда она не была еще соперницей вечного города. Потом Константин дал ему колоссальные размеры римского амфитеатра, и сам одержал в нем первую победу на беге колесниц. Галереи его были одеты мрамором; над портиком из двадцати четырех колонн было место императорского семейства. Гипподром украсился всеми богатствами искусств древней Греции, и каждый император оставлял в нем какой-нибудь памятник; до нашествия крестоносцев, говорит Мишо, он имел более статуй богов и императоров нежели теперь жителей.
Был поздний час вечера, когда я продолжал еще мою прогулку в Атмейдане. Никакого шума в нем не было; в окрестных домах изредка светился огонь, и лунная ночь покрыла своей таинственностью молчаливый Стамбуле. Атмейданские памятники казались тогда исполинскими призраками прошедших лет, одетые туманом ночи как саваном, одинокие,[282] неподвижные на опустелом кладбище; а эта площадь, в которой десять веков суетилось бледное величие Всемирной Империи, уже давно была кладбищем древнего мира. Вечные имена Египта, Греции и Рима неизгладимо начертаны на ее гробовых досках, над коими замолк последний отголосок этих магических имен, заключивших весь круг развития древнего мира. Храм св. Софии и мечеть Ахмеда возвышают над ней свои необъятные купола, как эмблемы двух идей --христианства и магометанства, которые воздвигли здание новых веков из развалин веков протекших. Но над тем куполом, где сиял крест преображенного мира -- освящен теперь бледным светом полного месяца полумесяц Османа.....
Сколько сбежалось сюда могучих воспоминаний! Как сильно выразилась здесь каждая эпоха со своими поверьями, со своими страстями, со своими событиями! История Гипподрома может быть историей целых государств; это каменная летопись Константинополя, видевшая всю судьбу столицы и царства.
При турках ее одушевляли воинственные забавы наездников, и в ней решались[283] кровавые распри, коими начались и заключились многие царствования; еще недавно раздался в ней последний, удушенный вздох фанатиков оджака, и ее покрыли трупы. Тоже было и при византийских императорах. Здесь собирался беспокойный народ, то превозглашать своих императоров, поднимая их на щите, как преторианцы Рима, то бесстрастно глазеть на междоусобие двух искателей престола, то с остервенением проливать свою кровь на этой трагической сцене, предназначенной его увеселениям. И в дни своего упадка греки были страстно привязаны к этой площади, которая напоминала им те веки, когда упоенные своим величием, владетели Востока и Запада, они могли безнаказанно предаваться в ней буйству своих страстей. Здесь решались распри голубых и зеленых, и потрясалось спокойствие целой Империи мелочной ненавистью двух партий двора и народа, в соперничестве коих заключилось все рыцарство Восточной Империи, вылилась вся сила народных страстей и патриотизма, чтобы оставить после в этой дряхлой столице безжизненную массу народа, какой-то труп, издавший только вопль отчаяния под ножом завоевателя.[284]
Но все еще были видны в этом народе следы его происхождения от двух первых народов от греков и римлян: изнеможенный гений Греции сохранил только свои софистические тонкости, без древнего блеска, и рассыпался в богословские прения, в пылкие споры о словах и выражениях; а развращенное мужество Рима изменилось в бои ристалища.
Удалимся еще в разнохарактерную перспективу веков, оставивших свои следы на камнях Гипподрома: мы увидим наконец первых переселенцев Рима жадных и в новой столице тех отвратительных зрелищ, коими тешили их в Колизее. Как приятно по крайней мере следить, среди постоянного развращения великого народа, торжество христианской религии, которая омыла сердца от зверских наклонностей века Антопинов и Веспасиана. Бои гладиаторов повторились и в Гипподром, но уже перестали давать людей на пожирание тиграм, и по мере того как правы смягчались под влиянием религии, вывелись и кровавые зрелища гладиаторов. Воспоминание о них слилось в моем воображении с несравненным стансом Чальд-Гарольда, и при[285] свете луны могучая картина римского Колизея перенеслась в бледный Гипподром:
Вижу гладиатора распростертым предо мною; он оперся на свою руку; его мужественное чело соглашается на смерть, но он побеждает смертное борение, и его отягченная голова постепенно спускается к земле. Последние капли его крови медленно выпадают из широкой раны в его бедре; он капают тяжело, один за другой, как в пору грозы первые капли дождя. Вокруг него плавает в тумане огромный амфитеатр. Он умирает, -- а восклицания гремят еще приветствиями победителю его: -- он слышит эти голоса, и презирает их. Он не думает ни о жизни, которая его покидает, ни о награде победителя. Его глаза и его сердце теперь в той хижине на берегу Дуная, где варваренки, его дети, играют между собою при Дакианке, их матери. -- а он, их отец, хладнокровно умерщвлен для потехи римлян. Пред ним все исчезает с истоком его крови. -- Умрет ли он неотмщенный? -- Восстаньте готфы, идите насытить вашу ярость!
Конец второй части.
Текст воспроизведен по изданию: Очерки Константинополя, сочинение Константина Базили. Часть вторая. СПб. 1835