ГЛАВА IX.
Старина. -- Сила воспоминаний. -- Колонна Константина и гений искусства в плену. -- Колонна девы и предание. -- Колонна в серале. -- Феодосиева колонна. -- Статуя Юстиниана и выставка головы. -- Дворец Велиссария. -- Вуколеон и элегическое воспоминание. -- Влахерны. -- Богословское совещание. -- Обувь. -- Святая София и предание. -- Архитектура религии. -- Торжество Юстиниана и послы святого Владимира. -- Нагота мечетей. -- Театральное освещение. -- Конь Магомета.
Часто в моих прогулках в Константинополе любил я оставлять на время Стамбул, город султанов, и переноситься воображением в Византию, над которой еще носятся колоссальные тени греческих императоров. Впечатления настоящего займут вас своей новостью, своим разнообразием, но иногда вы почувствуете холодную усталость в этом чудном калейдоскопе, в котором как будто нарочно собраны рукою капризного художника все странности, все предрассудки, все суеверия стольких стран и племен, обставлены алым грунтом крови, освещены заревом пожаров, и среди них раздается только стоит, страдальца и рев фанатику.[246]
Может быть и прошедшее Константинополя чаще представит картины траура нежели веселые картины; есть люди которые видят в летописях всех стан одно грустное повествование вечных бед человечества, и любят обращать светильник истории в погребальный факел. Но если Творец в благости своей одарил наше воображение утешительной силою удерживать из прошедших лет нашей жизни более воспоминаний приятных, нежели воспоминаний грустных, если краткие мгновения прошедшей радости могут длиться очарованием памяти, как веселые радуги, над горизонтом долгих лет тоски, если одна улыбка новой радости, как волшебница, разрушает тяжелые здания скорби, под коими, казалось, нам суждено было изныть -- то преимущественно в стране, где зрелище народных бед раздирает душу, мы обращаемся к прошедшему, прося у него утешительных воспоминаний, так как в час печали мы вспоминаем детские радости.
Несколько изувеченных колонн, развалина одного дворца, христианские храмы, обращенные в мечети и в зверинцы, водопроводы и[247] тысячилетния стены Константинополя, вот что осталось от столицы Святого Константина, вместе с семью ее холмами, которые брошены Провидением на этот прекрасный берег, как будто в предзнаменование того, что на них долженствовала воцариться столица преображенного мира, преемница семихолмной столицы Тибра.
На третьем холме Константинополя, на древнем форуме, называемом ныне Таук-базар, стоит колонна Константина Великого, перенесенная им из Рима, и имеющая 90 фут вышины. На ней был Фидиасов Аполлоне, увенчанный лучами, с надписью: "Константину сияющему подобно солнцу". Колонна составлена из восьми кусков египетского порфира, и медные обручи, в виде венцев, покрывают швы ее частей. Мишо видел в них изображение цепей, которыми Аполлонова колонна окована у варваров, как гений искусства в плену. Анна Комнина говорит, что статуя и верхе колонны, поврежденной землетрясением, упали от ветра, и в ее время искусства были в столь жалком состоянии, что новой статуй уже не воздвигли, а колонну достроили небольшими[248] плитами камня, как и теперь видится. Она теперь называется "погорелая колонна", потому что от пожаров вся почернела.
На четвертом холме, недалеко от мечети султана Мехмета, стоит колонна Марцианова, или "колонна девы"; так называли ее в древности, так называют ее и турки: Кыз-тассы. Может быть это название происходит от того, что на ней была статуя Венеры; по предание приписывало ей чудесную силу изобличать преступных дев. Она Коринфского ордена, из одного куска белого мрамора в 75 фута вышины. Еще недавно она принадлежала какому-то турку, и запиралась в его саду; но все сгорело кругом ее, и колонна девы доступна любопытным.
Среди кипарисов и минаретов Сераля стоит еще древняя колонна, о которой ничего положительного неизвестно, и которую можно видеть только с моря. Патриарх, ученый исследователь Константинопольских древностей, полагает, что это та колонна, которую поставил Феодосий Великий (381 г.) в память покорения готфов и царя их Атапарика, и что на ней сохраняется надпись: Fortunae reduci ob[249] devictos Gothos. Какие толки об этой надписи ходят между девами Сераля?
От славной Феодосиевой колонны, соперницы колонн Адрияна и Траяна, остался только пьедестал, вышиною в три сажени, и в коем проделана лестница. Она имела 110 футов высоты, была из белого мрамора, внутри пустая, и обвитая спиралью рельефов, в которых Аркадий изобразил победы своего отца Феодосия над скифами. На ней стояла статуя Феодосия, вылитая из серебра, весом в 7,000 фунтов. Расстроенные финансы Юстиниана заставили сплавить ее для украшений Софийского храма. Анастасий посбавил потом свою статую на ней. Примечания достойно, что этот победный памятник служил в Константинополе для казни преступников, как тарпейская скала в Риме: с ее высоты Тиерри де Лоз, один из крестовых полководцев, бросил Алексея Мурзуфла, убийцу Алексея Комнина и похитителя престола. Эта колонна, известная еще под именем "исторической", стояла до начала ХVIII века, но, поврежденная от пожаров и землетрясений, она грозила падением, я чтобы предупредить[250] раздавление окрестных домов, была разрушена по повелению Дивана. На пьедестале ее сохранились только четыре орла и гении, несущие лавровые венки (Венецианский живописец Джентиле Белини с позволения Магомета II снял рисунки рельефов этой колонны; они сохранены в творении Бангдури, и хотя отзываются испорченным вкусом века, но превосходят все, что произвела скульптура в Константинополе. Виллардуин говорит о Феодосиевой колонне: Cette colonne etait des plus haltes et des mieux ouvrees de marbre, qui oncques fut vue d' oeil.).
Никакого следа не осталось от Юстиниановой колонны, величайшего из памятников Константинополя; на ней была медная его статуя на коне. Она еще стояла в роковой день падения Константинополя, и ей было суждено нести главу последнего из Константинов, выставленную на зрелище народу, между тем как на ее высоте еще стоял торжествующий всадник (Дукас.).....
Из всех императорских дворцов Византии остался только дворец называемый у турок "Текюр-сарай" (Кантемир полагает что Текюр происходит от испорченных слов *** ***, т. е. государя; так турки называли греческих императоров.). Это развалина, в коей[251] теперь укрывается незначащий стеклянный завод. Греки называют ее дворцом Велиссария, основываясь не знаю на каком предании. Он построен Константином Великим, и примыкает к крепостной стене, недалеко от Адрианопольских ворот. Здание довольно обширное, в три этажа, из правильных плит камня, сохраняющее еще никоторые мраморные пояса и двуглавый орел его строителей; нижняя его часть ушла в землю; кровли нет; смотря на него вы вспомните двустишие, произнесенное Магометом II, когда он вступил во дворец греческих императоров:
Паук растянул свою ткань во дворце царей, и ночной голос совы раздается в его башнях.
Но это не тот дворец, который напомнил завоевателю, в минуту его торжества, элегическое двустишие персидского поэта: большой дворец императоров на Гипподроме был почти развалиной в эпоху взятия города. Славный Вуколеон, в котором расточалось все великолепие императоров, поражавшее воображение послов соседственных народов и вассалов приходивших на поклонение, был уже обветшалым колоссом, который напоминал[252] только прежнее величие его обитателей, так как целая империя представляла тогда развалину, которой огромные размеры говорили еще о древнем ее могуществе. В нем было пребывание французских императоров Константинополя: воспоминания Крестовых походов и западных рыцарей сошлись в нем с воспоминаниями восточных монархов. После крестоносцев Палеологи не были уже в состоянии поддерживать древний блеск Вуколсона, и Магомет, довершая начатое временем, разрушил его до основания. Судя по местностям, он тянулся слишком на одну версту вдоль всего Гипподрома до Пропонтиды (Мечеть султана Ахмеда, многие казармы и часть Сераля занимают теперь это пространство.). Нынешний Сераль построен Магометом из его обломков, и украшен остатками его у крашений; но это все недоступно для взора любопытного изыскателя старины: одни серальские девы и стерегущие их евнухи и толпа серальских невольников могут видеть почтенное наследие Константинов.
Древние путешественники Вильгельм Тирский и Вениамин Тудельский с восторгом[253] говорят о красоте и богатствах Влахернского дворца, построенного Марцианом и Пульхерией и заменившего Вуколеон; от него остался только небольшой укрепленный замок Византийской постройки, на живописном возвышении, во глубине залива Золотого Рога. В этом замке защищался еще Нотарас со своим злополучным семейством, когда город был взять турками.
В таком состоянии теперь все памятники величия византийских императоров; перейдем к памятникам оставленным религией; они более уцелели, хотя на них полумесяц заменил крест Спасителя; так и сама религия, торжествуя над всеми гонениями, между темь как величие кесарей осталось в пыли хроник и в пыли развалин, возносит еще свои торжественные гимны у угнетенных алтарей, и одна поддерживает еще дух изнемогающего народа.
Весьма трудно дается позволение посетить мечети; для этого нужен султанский фирман; народ не любит чтобы неверные входили в его храмы, особенно в те, которые прежде принадлежали христианам; турки думают,[254] что мы можем тайно молиться в них, припоминая прежнее их предназначение, а я говорил уже какое понятие имеют турки о нашей молитве. Леди Монтегю рассказывает, что она три раза посылала к Каймакаму, или наместнику города, за фирманом, и что он созвал всех законоучителей и муфтия, и спросил у них: можно ли дать гяурке позволение войти в мечети?-- Оттоманские богословы несколько дней рассуждали об этом важном предмете.
Вице-адмирал Рикорд вытребовал у Порты нужный фирман, и я воспользовался этим случаем для посещения мечетей. Мы проночевали в Пере, и с рассветом отправились в Стамбул. Всякий из нас имел с собою пару турецких мештов; это род сафьянных полу-чулков, сверх коих надевают турки туфли или сапоги, оставляемые обыкновенно у порога, пред входом в жилые покои. Безе этих мештов, которые надевали мы входя в мечети, пришлось бы нам скидывать сапоги для удовлетворения нашего любопытства, потому что турок никогда не позволит, чтобы вы вошли в его храм в вашей обуви.[255]
В византийской истории найдете много подробностей о Софийском соборе, об этом храме Небесной Мудрости, воздвигнутом сперва св. Константином, потом обновленном в большем размере Феодосием старшим, и наконец построенном в настоящем его виде Юстинианом. Имена трех величайших государей Восточной Империи, как три гения славы, отдыхали на его чудесном куполе, когда рука другого, бурного гения пришла водрузить над ним торжествующий полумесяц. Судьба этого храма неразлучно была связана с судьбами Империи; издревле народ питал к нему особенную набожную привязанность, и привык видеть в нем палладиум своей столицы. Юстиниан его выстроил в этом колоссальном объеме, и обогатил всем что могли создать искусства в его время, всем что могло быть заимствовано из языческих капищ в христианский храм, единственно чтобы утешить народ, упавший духом после того дня, в который 35,000 мятежников были изрублены в столице полководцами Велиссарием, Мундом и Наркисом, а храм Софии и полгорода сделались жертвою пламени. Все пророчества,[256] которыми столько веков томился народ Византии, как тайным предчувствием, о падении Восточного Царства, соединяли судьбу царства с судьбою Софийского храма; и когда сбылись эти пророчества, народ в своем несчастии искал утешения в других поверьях об этом храме, и теперь еще все его надежды, все его ожидания стремятся ко дню, когда в нем он услышит свою литургию. Самый уничиженный, самый безграмотный христианин Константинополя знает судьбу Софийского храма, сохранившего доселе свое имя (и турки его называют Ая-Софья ), и может быть, одна его святыня продлила в народ воспоминание об утраченном престоле; а это воспоминание так живо, и до того тревожит оно подозрительный Диван, что в последние годы вышел в Константинополе фирман, запрещавший грекам давать своим детям при св. крещении имя Константина.
Суеверный народ рассказывает чудесное предание о храме св. Софии. Известно, что во время последнего приступа народ плакал и молился у своих алтарей, и духовенство, в полном облачении, в ожидании чуда или[257] мученической смерти, служило последнюю литургию в своих соборах. При освящении даров на алтаре св. Софии, когда затворились Царские врата, и хор пропел: "Господи, да не яростью твоей обличиши мене, ниже гневом твоим накажеши мене; помилуй мя Господи, яко немощен есмь". -- плачь бегущего народа прервал священнослужение; турки были в городе. Народ верите, что тогда невидимая рука заперла двери того притвора, в коем служил патриарх со многими епископами, и святители продолжают доселе молиться в нем, и кончат литургию, когда христианское воинство возьмет обратно город и освободит храм от турок. Фальшивая дверь, выделанная для симметрии на мраморе стены одного из притворов, подала повод к этому сказанию, к которому приплели еще тысячу нелепостей; между прочим и то, что три султана в разные эпохи пытались сломать таинственную дверь, и при первом ударе молота о мрамор невидимая рука так тяжело, падала на голову присутствовавшего султана, что его голова оставалась обращенной лицом к спине, доколе не призывали в Сераль патриарха для[258] прочтения молитвы над страждущим монархом.
О построении и об архитектуре этого храма, огромнейшего в мире из древних памятников, сохраненных в целости, так много писали, что боюсь повторять сказанное и пересказанное. Три архитектора заслужили бессмертие этим колоссом (Анфемий Трульский и Исидор Милетский строили его от 535 до 538 г.; но в 559 г. от сильных землетрясений большой купол упал, и был вновь выстроен другим архитектором Исидором, племянником того Исидора.), и архитекторы римского собора св. Петра с удивлением и с завистью смотрели на многие его части. Купол его есть самое смелое создание рук человеческих, и своей необъятностью и легкостью достойно выражает мысль первого архитектора, раскинувшего это полушарие над молящимися христианами, в виде неба. Под ним две почти также необъятные ниши удваивают для глаз его широту. Потом, как воздушные мосты, как небесные радуги, дивные арки перешагнули от пилястр в пилястр; переломанные венцы архитравов, небольшие купола и ниши, своды и полусводы, составили какой-то воздушный[259] лабиринт, висящий над вашей головою, но легкий, покойный, гармонический, как симфония небесных духов над христианским алтарем; среди его галерее хоров вьются тонкими, едва заметными линиями, как мистические дорожки. Шестьдесят огромных колонн убежали в высоту, и среди этих чудесь остановились над другими колоннами, как тонкие стрелы; промеж них, из двадцати четырех окон льются во внутренность храма золотые волны небесного света, и рисуют широкие тени других гранитных, порфировых и мраморных исполинов, которые так легко поддерживают это чудесное здание в недосягаемой высоте.
Если вы стоите у колонны, если увидите над собою всю ее массу, вы почувствуете себя будто раздавленным ею, и вас устрашит бесконечная пустота, которая висит над вами; но вы почувствуете все оптическое могущество архитектуры, когда, по мере того, как вы отдаляетесь от каменных масс, он видимо уменьшаются, сливаясь в общую гармонию здания, и если вы одним взором обнимете все части храма, -- а только этому храму дано показывать в одно время взору все[260] свои очарования -- его воздушные чудеса представятся вам одной могучей мыслью, которая оделась в гранит и в мрамор, и раскинулась над вами, необъятная, в царственном отдыхе; тогда вы чужды того неприятного ощущения, которое невольно тяготит и давит душу среди пустоты колоссального здания; здесь душа на воле, как под куполом неба.
Человек благоговеет пред религией, которая воздвигла подобные памятники, даже в ту эпоху, когда искусства были в совершенном упадке; религия была одним архитектором, одним создателем Софийского собора. Но упадок искусства грустно проглядывает в исполнении многих частей этого здания. Юстиниан должен был его строить из обломков других зданий; Греция, Малая Азия, Рим и Египет послали дань своих архитектурных памятников для его сооружения. Колонны из зеленой яшмы взяты от Эфесского храма Дианы, восемь порфировых колонн от храма солнца, сооруженного в Риме Аврелианом; другие из Александровой Трои, из Афин, от Циклад, из Мемфиса и Александрии; но они[261] или потеряли свои прежние капители, или сохраняют их под фризами и архитравами совершенно различного вкуса. Яшма, порфир, белый и цветной мрамор одевают все стены храма; пространный купол покрыт золотистой мозаикой, в которой было изображение Саваофа посреди, а по четырем сторонам херувимы. Турки покрыли штукатуркой мозаику купола, равно и множество других изображений, за исключением четырех херувимов, которых однако простым глазом трудно разглядеть. Сторожа храма промышляют продажей европейским путешественникам кусков мозаики, отбиваемых ими от св. образов.
Пол покрыт египетскими циновками и коврами; полагают, что под ними сохранены на многих мраморах греческие надписи, двуглавые орлы и кресты, так как под штукатуркой сохранилась мозаическая живопись; можно подумать, что турки на время только посвятили своей религии этот храм, сохранили его название и на время прикрыли его святые эмблемы.
Мы говорили уже, что Юстиниан не пожалел серебряной конной статуи Феодосия для[262] украшения Софийского собора; строение его поглощало все источники богатств Империи; даже науки принесли ему свою дань, и профессора всех академий были несколько лет на половинном жаловании. Софийский собор был плодом усилий последней эпохи величия Всемирной Империи, которая, как бы предчувствуя свою судьбу, свое грядущее изнеможение, поспешила воздвигнуть себе этот колоссальный памятник, завещанный вечности. Самая архитектура его эпохи, уже состарившаяся, силилась пышностью заменить свое древнее изящество, и красовалась в серебро и в золото и в драгоценные камни. Четыре золотые колонны поддерживали над алтарем литой из серебра балдахин (ciboire), над коим возвышался огромный золотой шар и золотой крест осыпанные алмазами (Примечания достойно, что для этого балдахина было употреблено серебро Феодосиевой статуи, так как для балдахина св. Петра папа Урбан Барберини употребил бронзу Пантеона, и заслужил эпиграмматический латинский каламбур; quod non fecerunt Barbari, fecerunt Barberini.).
Говорят, что когда Юсипиниан увидел совершенно оконченным этот храм--[263] предмет долголетних его усилий и помыслов, когда вступал в него при его освящении, упоенный восторгом при виде великолепного своего создания, воскликнул: "О, Соломон, я победил тебя! -- Вместе с ним торжествовала тогда вся христианская церковь; это было первое здание, сооруженное ей и достойное ее; дотоль или обращались в ее храмы языческие капища, создания совершенно противоположного ей гения, или делались только слабые попытки, в новом роде архитектуры, требуемом ею. Но Софийский собор наводит еще и другие воспоминания, дорогие для всякого русского; из него луч христианской религии проник на Север, чтобы преобразить пол мира; в нем язычники Севера простерлись пред незнакомым еще им величием христианского священнослужения. Когда гармония хора лилась в этом море сводов и куполов, когда свет миллиона огней, среди облаков фимиама, таинственно сливался с полосами лучей падающих из-под купола, когда Цареградский монарх, окруженный всем блеском своего Двора, простирался ниц, со всеми земными величиями пред величием молитвы, и среди благоговейного молчания[264] стольких тысяч народа, открылся алтарь в сиянии золота и света, и пред ним торжественно явился священнослужитель с дарами,-- что почувствовали тогда послы Владимира в этом новом для них мире?.... Сколько мы видим примеров, что христианская церковь одним строгим величием своих обрядов и своего пышностью поразила воображение людей, непричастных ее таинств! В ней было уже не то мистическое величие Египта и Греции, которое пугало только суеверное воображение язычников, не извлекая слез умиления, но оставляя грозное впечатление на всю жизнь; кто дерзал совещаться с прорицалищем Трофония уже навсегда терял улыбку, и народ видел в нем мученика, осужденного изныть под бременем откровения.
Магомет исключил из своей религии все обряды язычества и все обряды христианства; общая молитва, один пост и два три праздника в году -- вот все внешнее его богослужение; и в храмах его та же самая простота, которую приняли иные христианские секты; когда вы входите в магометанский храм, особенно в пространную мечеть, белизна и[265] нагота ее стен обдают вас холодом; ничто не говорит в ней что это дом молитвы, дом излияния чистейших чувств твари пред Создателем, что в нем тот алтарь, который у всех народов, окружавших его теплою верою, красился всем, что есть для человека драгоценнее из его земных богатств. Имя Аллаха начертанное над местом алтаря, несколько массивных канделябров по обеим его сторонам, возвышенное место для султана и его приближенных--вот все что можно видеть внутри Софийской и всякой другой мечети; только для вечернего освещения развешаны фестоны из бесчисленных разноцветных ламп, и протянуты по всем направлениям, под куполами и сводами и между колон. Эффект их без сомнения должен быть весьма красив, но в нем что-то театральное, подобное освещению Киа-Кинга в большем размере, и представляет странную противоположность строгому величию архитектуры, раздетой от всех своих древних украшений. Турки, хотя так строго воспрещают христианам вход в мечети, но вовсе не оказывают к ним того благочестивого уважения,[266] которое мы питаем к нашим церквам. Они спят и обедают в своих мечетях. В мечетях непостроенных магометанами, но завоеванных оружием их, имам произносит какую-то молитву опираясь на саблю, потому что сабля неразлучна с Кораном, и завещана Магометом как знамение его религии.
Наружность Софийского храма представляет тяжелую массу, изуродованную от множества пристроек разных эпох. Известно, что при Юстиниане уже он получил повреждение; потом, в тринадцати-вековое свое существование, от землетрясений падали разные его части. При Василии II Волгароктопе (Т. е. Болгарорезе; он красился этим титлом за неимоверные свои жестокости с болгарами. Его зверство доходило до того, что он ослепил несколько тысяч пленных, и дал им одноглазого провожатого для возвращения их на родину. Он усердно строил храмы.), упала даже часть большого купола, и была им восстановлена. Андроник старший построил контрфорсы к северной стене, которая грозила падением. Кантакузин и Иоанн Палеолог возобновили разные части храма. Между тем как Империя сама распадалась от ветхости,[267] императоры употребляли последние усилия для поддержания своего собора, и устарелые искусства Византии еще находили силы, чтобы продлить существование своего лучшего памятника. Магомет, при взятии города, собственноручно рассек голову солдату, который в порыве фанатизма ломал мрамор Софийского храма. Что же касается до сказания, что он въехал верхом в храм, и кормил своего коня у алтаря --это кажется преувеличенным сказанием побежденных. Известно только, что он сидел на алтаре и раздавал милости и награды толпе своих фанатиков. Магомет, обратив храм в мечеть, пристроил к нему четыре минарета; преемники его сделали также много пристроек, и имели архитектуру его образцом во всех воздвигнутых ими мечетях.