ОТ ХАПАРАНДЫ ДО БЕЛООСТРОВА
Поездка от Хапаранды-Торнео до Белоострова утомила особенно: обилием инсценировок -- всех трех разведок: английской, французской и русской.
Мне помнится: раннее утро; рассвет; переходим границу Норвегии -- Швеции -- по дощечке с перилами, перекинутой через ручей; там -- Финляндия; у дощечки -- стоят два жандарма: две бестии, посвященные в "игры".
В тот момент, когда я стою рядом, ступая ногою на русскую почву, между жандармами поднимается словесная переброска.
-- "Приехали..."
-- "Двое те?"
-- "Здесь все, как надо..."
-- "Приехали!.."
-- "В гости?".
-- "Уж подлинно, что нежданные!.."
-- "Ждем не дождемся..."
-- "Приехали..."
Мне представлялося: право подумать о том, кто такие, которые -- двое ...
Не "двое" ли нас?
Мы -- в России: жандармы, отсталые, -- сзади.
Да, позабыл я сказать: на последней, уже покидаемой станции в Швеции я обнаружил: багаж мой потерян; мне дорог он был лишь куском черепицы, норвежского камня, который из Дорнаха: -- от вершины Иоаннова Здания; да, я не мог передать моей родине этот кусок.
О пропаже беседовал с консулом; он ничего не мог сделать; но -- неожиданно он мне сказал:
-- "Присмотритесь к России: да, знаете, любопытно, вы скоро увидите сами; да, да -- любопытно
-- "А что любопытно? Вокзал: мы проходим к осмотру. Жандармский ротмистр, очень жгучий красавец с канальскими глазками и чересчур перекрученными усами, -- распоряжается: нам, пассажирам, дают отпечатанные листки, на которых отмечены -- трафареты вопросов.
Кто мы? И зачем возвращаемся?
Я замечаю: листок, прелюбезно мне поданный, -- красного цвета; листки для других -- цвета желтого; думаю я: "А зачем мне дают этот именно красный листок?.." Но на красном билете то самое, что и на желтых билетах; пишу я ответы; жандармский ротмистр отбирает; и -- ничего: никакого экзамена; обыска нет.
И -- я думаю:
"Вот так гуманность: во Франции, в Англии -- обыски и экзамены: здесь же -- так гладко".
Окончен осмотр; вышли мы в ресторан; поезд будет нам подан через четыре часа; жду -- спрашиваю я кофе.
Жандарм останавливается посередине теснейшего зала -- спиною ко мне; в его пальцах -- единственный красный билет, мой билет; очень тихим, заглушённым голосом, повернувшись спиною ко мне, вызывает меня; и я явственно слышу:
-- А... господин Б...
Я -- делаю вид, что не слышу; и думаю: вот он сейчас обернется, в лицо мне:
-- "А... господин Б..."
Жандарм поворачивается -- направо:
-- "А... господин Б..."
Налево:
-- "Сейчас повернется ко мне: и придется откликнуться".
Нет, он уходит: нарочно уходит, не вызвав меня.
Поворачиваюсь; и -- вижу: у входных дверей в меня взглядом вцепился жандармский ротмистр; любопытство, задумчивая внимательность, сладострастие даже какое-то в черных глазах; он исследует впечатление от жандарма с бумажкой: психологическая реакция; думаю:
-- "Тонко..."
-- "Пожалуй что тоньше, чем в Англии..."
-- "Черт возьми: господин офицер, вы -- умнейшая бестия".
Взгляды встречаются; и -- ротмистр исчезает: психологическая реакция не дала результата.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Разгуливаю по платформе; кордон из солдат: вот -- и там; вот -- и здесь; мы -- в ловушке; платформа, да зал ресторанный -- единственные клочки, нам доступные; вся Россия -- оцеплена; остается: ждать поезда. Вижу мосье контрразведки с жандармским ротмистром: разгуливают по саду; докладывает ротмистру о чем-то мосье: обо мне?
Ротмистр -- крутит ус.
Отмечаю все это спокойно; и знаю: единственный подозрительный в поезде -- я; я -- спокоен; какие-то русские за спиной -- говорят обо мне:
-- "Ну чего они!"
-- "Думают, что он немец..."
-- "Да поглядите же!"
-- "Русский, как есть..."
Я -- повертываюсь; я -- вижу: сочувственно созерцают меня: муж, жена, дети; думаю:
-- "Если уже говорят обо мне пассажиры, то, значит, я -- важная птица".
Конечно, я важная птица -- писатель!
И вот -- поезд подан: садимся: темнеет; ярчайшие, красные зори глазеют нам в окна: лопарка полярного круга, наверное, смотрит на нас; тихо ахнув от холода, падаю с поездом, с севера -- на Петербург.
Ночь.
И тут нет покою; откуда-то шепчутся:
-- "Он написал...
-- "Интересно и своевременно..."
-- "Изображеньем сектантского мира он, знаете, описал... нам Распутина"1.
Обо мне!
Донимает разведка (четвертая, финская!). Финн вопрошает:
-- "Фи кудя?"
-- "Возвращаюсь в Москву..."
-- "А почьему фи, мосье, тавхаритье с аксеньтем..."
-- "Послушайте, сами-то вы: вы -- москвич?"
-- "Я?" -- смущается финн.
-- "Ньет..."
-- "Так как же вы можете знать!"
Посрамлен. Засыпаю.
И -- утро: под Гельсингфорсом; а за спиной на чистейшем немецком наречии два китайца общаются с персом; перс -- цюрихский универсант; и, как кажется, принц; а китайцы -- но что это?
Слышу:
-- "Да, да: они все там работают. Много русских немцев и всяких еще; а художественными работами заведывает В. (произносится фамилия русской антропософки -- из Дорнаха)"2.
Думаю:
-- "Иль мерещится мне?"
Но -- прислушиваюсь: китайцы беседуют с персом -- о Дорнахе!..
И произносят слова:
-- "Их зовут ангелятами!.."
Антелятами в Дорнахе называли сестру моей Нэлли; и -- Нэлли.
Встречаюсь с глазами персидского принца; в глазах затаилось лукавство:
-- "Что, брат, -- удивлен?"
Не удивляюсь и не пытаюсь понять; но китайцы, осведомленные о Дорнахе, -- факт!
Отвечаю на взгляд иронический перса: презрительным взглядом; устал; ах -- безмерно устал; ни удивленью, ни страху нет места...
Со станции -- офицер (он вошел); передо мной садится; и -- вваливается мужчина, приваливается к офицеру, сидящему рядом, чтобы отрезать мне выход; меж офицером и штатским -- словесная переброска.
-- "О, Господи: вот так устал", -- тяжко сетует штатский.
-- "Все в поисках?"
-- "Да -- мы ловили, ловили: и -- спутались..."
-- "Что же, теперь есть следы?"
-- "Да, как видите сами".
Да, да: офицер (я впервые теперь разглядел его форму) -- жандарм: оба жмутся ко мне; отрезая дорогу бежать; офицер сидит рядом, а штатский бросает вопрос:
-- "С вами... того?"
Офицер утвердительно улыбается: и рука его непроизвольно касается брюк; понимаю я: в брюках револьвер; стало быть, полагают они, что могу я бежать: они ловят меня -- а сейчас пересадка; когда встанем с места, то офицер, вынув ловко из брюк револьвер, скажет просто:
-- "Идемте за мною!"
Но остановка; встаю, чтобы... чтобы... встает офицер; подхвативши багаж -- убегает; за ним бежит штатский.
Старательно пересаживаюсь, отыскиваю товарища (он в соседнем вагоне); пересекаю солидных военных; у них аксельбанты; и слышу:
-- "Что же нам говорили?"
-- "Оказывается, что не так..."
-- "Нет, не те..."
-- "Говорили про П..."
И произносится фамилия А. М. П.... путешествующего вместе со мною из Дорнаха.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А на фоне запутанной, перепутанной, перепуганной русской разведки, нелепо вещающей, что -- да, да: "мы" -- есмы; тот мосье с саквояжем и Дедадопуло грек: он со мной лукавит глазами, вращает усищами:
-- "Сами видите -- как они перепутались..."
-- "Знаю я, в Белоострове все объяснится; едете вы беспрепятственно; а вот эти -- останутся; будут рыскать к Торнео и -- к Белоострову..."
И -- Белоостров.
Последний допрос; и -- последний осмотр; никакого осмотра; и -- и никакого допроса; блистательный офицер, лейб-гусар, наклонив низко голову, светски меня вопрошает:
-- "Так вы -- Ледяной? Леонид Ледяной?.."
И щелкает шпорами; это дает он понять, что приветствует "Ледяного...".
Я думаю:
-- "Что-то думает французский мосье?"
-- "Посрамлен..."
Пробегаю к вагону; я вижу, что грек Дедадопуло ласково мне улыбается -- так добродушно, сочувственно:
-- "Я поздравляю вас с родиной!.."
Более, знаю, не будут: они? Они -- дым...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но: и мир духа, мной виденный, -- там, за границею: дым; нет его; давнее старое здесь; я -- на родине... Мы подъезжаем уже к Петербургу3; слезливую ночь пронизали огни Петербурга; стою, прижимаясь к окну; два китайца и перс, -- наблюдают за мной: любопытные взгляды вперили в меня, переживая со мною мое возвращенье на родину.