ПОСЛЕСЛОВИЕ
"Записки Чудака" -- для меня -- странная книга, единственная: исключительная; теперь -- ненавижу почти ее я; в ней я вижу чудовищные погрешности против стиля, архитектоники, фабулы любого художественного произведения; отвратительно-безвкусная, скучная книга, способная возбуждать гомерический хохот; о, будь только критиком я, я нашел бы предлог для издевательства над автором этого дикого, чудовищного произведения. И уже: критика упражняется в остроумии: уже один Критик, добрейший, прекраснейший человек, кипел негодованием: автор-де возомнил себя гениальным. Да, как критик господин Критик -- весьма недалек, скажу более -- глуп: он не понял, что здесь пишу о себе, издеваяся зло над событьями, болезненно прошумевшими над судьбою моею; пишу то не я, Андрей Белый, а -- пишет Чудак, "идиот", перепутавший планы глубиннейшей внутренней жизни. В основе всех мыслей лежит мысль: каждый человек гениален в ядре "Я", живущего в нем, и -- следовательно: гениален в том смысле и я, Андрей Белый, -- в той мере, в какой гениален Петр Сидоров, Андрон Поликарпов; и -- прочие... Лейтмотив "Чудака" -- болезненная перепутанность психологии, вписывающей в бренную и бездарную личность дары Духа "Я", над-индивидуального "Я". Возмутившийся Критик -- человек недалекий как критик. Он возмущается "Чудаком"; следовательно: моя цель -- в совершенстве достигнута: герои повести -- психически ненормален; болезнь же, которой он болен, -- свидетельствую: болезнь времени; "mania grandiosa" {Мания величия (лат.).} больны очень многие, не подозревающие о болезни своей.
Почему же я "Чудака" своего ненавижу? Да потому, что люблю я его так же, как люблю себя; здесь свидетельствую: в "Записках" нет строчки, которую я бы не пережил сам так именно, как переживания свои изобразил. В том смысле "Записки" -- единственно правдивая моя книга; она повествует о страшной болезни, которой был болен я в 1913--1916 годах. Но я, проходя чрез болезнь, из которой для многих исхода нет, -- победил свою "mania", изобразив объективно ее; эта "mania" есть врата, чрез которые проходит "Я" всякого к осознанию в себе над-индивидуального "Я"; и сумасшествие подстерегает здесь. Я прошел сквозь болезнь, где упали в безумии Фридрих Ницше, великолепнейший Шуман и Гельдерлин. И -- да: я остался здоров, сбросив шкуру с себя; и -- возрождаясь к здоровью.
Вы, господин возмутившийся Критик, -- человек хороший (но -- "глупый" критик), своим возмущением против "mania" выразили тот именно жест, который во мне диктовал эту "сатиру" на ощущения "самопосвящения".
"Записки Чудака" -- сатира на самого, на пережитое лично. Поэтому-то ненавижу я эту "книгу", как ненавидят воспоминания о минувшей болезни. Но поскольку болезнь моя -- болезнь века, болезнь, которой больны бессознательно многие, постольку же сквозь отвращение к "книге" люблю я "Записки", как правду болезни моей, от которой свободен я ныне. Критикам, пишущим "критики", надо еще прожить лет этак двести до искусов болезни моей; по отношению к ней эти "критики" -- невинные молокососы.
Ну, -- я сказал: полагаю, что и тут остаюсь непонятным.
Берлин, Сентябрь
1922 г.
Андрей Белый