В МОСКВЕ
На протяжении месяцев, просыпаясь в постели в Москве (между лекций, стихов, "почитателей" и поэзо-концертов, средь толков о том, что церковный собор очень нужен, что старец Никита, священник Флоренский, артист Чеботаев, играющий Арлекина в Экстазном Театре, -- явления апокалиптической важности), -- думал о Дорнахе, Франции, Англии, Швеции; думал о консульстве в Берне, где я отдавал отчет о себе, заполнял все листы, подвергаясь экзамену у благороднейших сэров, шпиков и отвратительных проходимцев; просыпаясь в уютной постели в Москве, быстро вскакивал я и, бросая вопросы в московские стены, дрожал от испуга:
-- "Не агент ли ты в самом деле?"
-- "Живя там, в Швейцарии..."
-- "Слушая пушки Эльзаса..."
-- "Ты -- агент!"
-- "Тебе намекали на это в туманно-мрачнеющем Гавре, в туманно-мрачнеющем Лондоне..."
-- "Да..."
-- "Озаряя все небо летающей стаей прожекторов, -- в небе искали тебя совершающим пируэты над Лондоном в "Таубе"; и под водою искали тебя метко целящим миною в пробегающий по волнам пароходик "Гакон", где, томясь, твой двойник, опершися на борт, вспоминал свою Нэлли...
-- "Ты сам в себя целил..."
-- "Да, да: не преступник ли ты?"
-- "Не насильник ли ты?"
-- "Не летал ли над Лондоном в "Таубе" ты?"
Добродушные стены молчали; и солнечный луч пролетал на меня из окна, веселя; открывал лист газеты; в газете хвалили меня; я шел в гости; к Булгакову, к Гершензону1, к Бердяеву, к Лосевой2; слушали: с неподдельным вниманием; шел на "поэзо-концерт" в сопровождении бубновых валетов {Общество художников.}; священник Флоренский дарил свою проповедь, а артист Чеботаев, играющий Арлекина в Экстазном Театре, советовался со мной; мои лекции собирали людей удивительно: странно влиял я на лекциях; мне казалось -- вхожу в подсознанья людей, заставляя их мной выговаривать их не заветные мысли; аудитория слушала; стал я влияющим лектором.
Прошлое, мое странное прошлое (семилетие удивительных происшествий -- оно было ли?): Нэлли, странствия паши, Сицилия, странный Египет, Кельн, Мюнхен, Берлин, мое увенчание тернием в Дорнахе, Штей-нер, Мир Духа; и -- даже: страннейшее возвращенье на родину: было ли подлинно?
Может быть, я заснул: средь зеленых диванов московского кабинетика; и -- мне пригрезилась: Нэлли, уведшая в светлые дали меня; происшествия нашей жизни -- приснившийся сон. --
-- Где все вспыхнуло "Нэлли"; откуда тридцатилетие жадных искании в московском квадрате, очерченном Пречистенкой, Арбатом, бульварами, мне показалося навсегда забытою жизнью; летела на нас стая стран; я подсматривал испытующий взгляд моей Нэлли; духовная жизнь углублялась, начертывалось грядущее; снилися мне пирамиды Ливийской Пустыни; Святой Огнь -- снилось -- вспыхивал; и наплывало грядущее градацией галерей и музеев: суровый Грюневальд, Лука Кранах и младший Гольбейн; Рудольф Штейнер, бросающий курсы в нас, -- отчего мои думы свивались спиралями --
-- и просверливали мне темя: образовался пролом в голове, из которого "Я" вылетело в мир Духа,--
-- пишу о священных событиях сна моего, перевернувшего там, во сне, представления о событиях прежней жизни, о том потрясении, которое потрясает меня даже здесь, когда я, отыскавшись в духовных мирах, вдруг проснулся: о "Я", моем "Я", в которое опустился --
-- Мир Духа! --
-- Нэлли, ласковая, любимая, надо мною склонялась повсюду: в Сицилии, в Палестине, в Норвегии, в Дорнахе, --
-- с подстри-
женными кудрями,
падающими на большой
мужской лоб, перерезаемый
продольной морщиной; два глаза,
лучистых, добрых, маячили ее неук-
лонную думу;
-- в белом платье,
напоминающем ту-
нику, она -- как мона-
шек; сквозная и легкая сто-
ла, желто-лимонная, перепо-
ясанная серебряной цепью, бы-
вало, --
-- упавши на стол, --
грудью, ручками, золотеющей веей кудрей, морща лоб, начинала она мне вычерчивать иероглифы из истин: --
-- Проснулся!--
-- Где Нэлли! --
-- Где, где?..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я плакал во сне.
Казалось, меня ты забыла...
Проснулся, и --
-- снова Москва: снова в той же зеленой комнатке я; я -- семилетие спал, здесь, на зеленом диване, в квадрате, очерченном мне Арбатом, Пречистенкой, где рассеялись давно чудаки; и -- болтали: года; в их открытые рты залезали бесята; страдали от этого страшными формами нервных болезней, болтая о подвиге и о таинстве опыта; --
-- снова: проснулся, от посещения чудака, мне дымящего в нос:
-- "Вы ведь, кажется, обещали к статье примечание; так вот я с корректурами..."
И чудак мне сует ту статью, от которой сбежал я шесть лет уж назад: -- помню --
-- с Нэлли мы возвратились из странствия; а в редакции осведомлялись о рукописи, которую восемь месяцев ранее бросил я здесь; за то время мелькнули: Италия, Африка, Палестина; хотелося что-то поведать о мире, в котором мы были; меня оборвали:
-- "Да, да... Только вот... Примечание..."
Вырвался я отсюда; и --
-- Брюссель, Кельн, Мюнхен, Христиания, и Берген, и Дорнах --
-- опять через шесть уже лет пристают с тем же самым:
-- "Позвольте, да я не согласен с написанным; это было написано до того, как мы с Нэлли у доктора..."
Вижу, чудак изумляется: изображается -- недоумение и вопрос:
-- "Что за Нэлли?"
-- "Какая такая?"
-- "Какой такой Доктор?"
-- "И до чего это -- до того?"
Озираюсь: зеленые стены, в которые я упал после странного сна; ведь о снах не беседуют. И -- что делать: затеиваю с чудаком разговоры о том, о чем мы когда-то (по мнению "чудака", это было вчера, а по-моему -- в прежней жизни), -- о чем мы вчера еще только что говорили:
-- "Да, да..."
-- "Напишу примечание..."
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мир, где я жил за два месяца только, Иоанново Здание, Я в нем, приемлющее невероятные вести о Дорнахе, Доктор -- все сон: здесь, в Москве! --
-- Не изменилось ничто; те же стены; и тот же все "Я"; Я -- один; нет ни Нэлли, ни Доктора; Дорнаха -- нет...