Глава 15
Понюхивая табачок, кузнец сидел на лавке, на которой разложен был разный инструмент, и слушал взволнованную речь Никиты, которого он предварительно угостил хорошей порцией табака.
Никита сидел на толстом обрубке дерева, близ наковальни и так же, как кузнец, понемногу потягивал носом в себя ароматный табачный порошок.
В горне медленно тлели угли.
Никита рассказывал:
-- Я ему толкую, что это, мол, бабий заговор, бабье заклятье, а он, вижу, не шибко верит моим словам. Свое гнет! Дескать, я думал совсем другое... Хотел, говорит, в город ехать и начальству доносить... Да... -- Помолчав, Никита воскликнул: -- А что ты думаешь, Василий Мартьяныч? И поедет!.. И донесет!.. Ведь сына-то он потерял?! А теперь, выходит, что и сноха собирается к родителям уезжать. Да... Сразу двое работников выпадает из хозяйства. А хозяйство у него, сам знаешь, немалое. Вот ты и подумай, Василий Мартьяныч, до чего теперь разъярился Гаврила Терентьич. Да он ее, сноху-то, готов теперь на каторгу отправить. А вместе с ней других баб. Да... Теперь Гаврила Терентьич ни перед чем не остановится!
Кузнец, внимательно слушавший Никиту, перебил его:
-- Ну, а до чего же все-таки договорились-то в конце концов? Поверил он твоим разговорам насчет бабьего слова-заклятья? Поверил, что народ помирает от бабьего заговора?
-- А я почем знаю, поверил аль не поверил, -- ответил Никита, поднося к носу в последний раз щепоть и затягиваясь табаком. -- Сам знаешь, Василий Мартьяныч, чужая душа -- потемки! В чужую душу не влезешь... Да... Иной раз в своей-то душе никак не разберешься... А тут чужое дело. Поди-ка разберись, чего он надумал, Гаврила-то Терентьич.
Никита чихнул и, глядя своими слезящимися глазами в бородатое лицо кузнеца, изумленно воскликнул:
-- Вот видишь: правда! Я вот тебе рассказываю, а сам про себя загадываю: ежели чихну, значит, не поверил моим словам Гаврила Терентьич! А видишь -- чихнул! Вот и думай...
Кузнец перебирал пальцами свою черную и волнистую бороду и, о чем-то раздумывая, говорил:
-- Да-а... Дело может обернуться худо... Для баб, конечно.
-- Бабы что! -- перебил кузнеца Никита. -- Как хочешь считай меня, Василий Мартьяныч, а, по-моему, бабы все-таки повинны... Да, да! Оно, конечно... галились над ними мужики... Это верно. Ну, все ж таки... Нельзя же так! -- Никита помолчал и уже твердо и решительно заявил: -- Только тут дело не в одних бабах, Василий Мартьяныч. Ведь у многих баб безвинные дети останутся... сироты! Вот в чем дело, Василий Мартьяныч. Вот о чем горюнюсь я. Понял? Конечно, и баб жалко...
-- Правильные твои слова, Никита, -- сказал кузнец и тяжело вздохнул. -- Детская душа -- ангельская душа! А без матери... неизвестно, что выйдет из ребенка.
Оба замолчали.
Кузнец достал из-под нагрудника деревянную табакерку, открыл ее и протянул старику. Оба зачерпнули из табакерки щепотью по хорошей порции табака и, раздумывая, стали потягивать через нос табачную пыль. Наконец, кузнец спросил старика:
-- Значит, по-твоему, выходит, что староста не поверил твоим словам? В город собрался ехать?
Никита еще раз чихнул.
-- Вот видишь! -- вновь изумился он. -- А я ведь опять загадал. И опять чихнул. Не хотел чихать, крепился. И все-таки чихнул. Значит, не поверил мне Гаврила Терентьич... Не поверил! -- Старик сокрушенно покачал головой.
-- Да это ты от табаку чихнул, -- перебил кузнец бродягу. -- Табак у меня крепкий.
-- А почему же я не чихал, пока не загадал? А как загадал, так сразу и чихнул. А ну-ка, скажи?
-- Не знаю, -- признался кузнец.
Опять оба задумались. Долго молчали. Потом кузнец не торопясь поднялся с лавки. Еще раз тяжело вздохнул. И тихо молвил:
-- Что же делать-то, Никита?
Бродяга лукаво усмехнулся:
-- Ты ничего не надумал? А я надумал, Василий Мартьяныч. Надумал!
-- А ну... что ты надумал... говори.
-- А вот слушай. Иди-ка ты, Василий Мартьяныч, сам к старосте. Тебе ведь ото всех на деревне почет. И Гаврила Терентьич уважение к тебе имеет. Вот ты и потолкуй с ним насчет бабьего наговора. Для прилику сначала заведи какой-нибудь другой разговор. А подведи все к мору на деревне, к бабьему заговору. -- Никита быстро, по-молодому, поднялся на ноги и громко произнес: -- Ну, да мне тебя не учить, Василии Мартьяныч. Свой вон какой котел на плечах носишь. Ступай сейчас же к Гавриле Терентьичу. А то как бы не собрался он да не уехал в город.
-- Заделья нет мне идти-то к нему, -- неуверенно сказал кузнец.
-- А ты найди, -- настаивал Никита. -- Подумай!..
Кутаясь в свою рваную шубенку, Никита сказал:
-- Прощенья просим, Василий Мартьяныч... До свиданьица! Иди-ка, паря. Иди! Надо бабам и особливо детишкам помочь.
-- А грех-то какой мы с тобой берем на душу, Никита, а? -- молвил кузнец, посмеиваясь.
-- Ладно, -- махнул рукой бродяга и ворчливо добавил: -- Ужо, когда преставимся... все расскажем! Там, на небе-то, поди, разберутся -- что к чему...
-- Значит, Никита, -- продолжал посмеиваться кузнец, -- блины познаются по вкусу, а грехи -- по искусу! Так, что ли?
-- Конечно, так, -- ответил бродяга, направляясь к двери. -- Бог-то, поди, тоже не без головы... разберется! Ну, прощай!
Никита ушел.