Глава 16
Когда кузнец вошел в просторную кухню старосты, завешанную сбруей, его обдало теплыми и густыми запахами кислого молока, жирных щей и сбруи. Кузнец неторопливо снял сначала свои рукавицы, потом меховую шапку татарского покроя, затем не спеша повернулся налево, к медным образам, висевшим в углу, под потолком, трижды перекрестился и поклонился образам. Только после этого он повернулся к старосте, который сидел на лавке около большого кухонного стола и чинил хомут. Поклонившись, приветствовал его:
-- Бог на помощь, Гаврила Терентьич!
-- Милости просим, Василий Мартьяныч, -- столь же степенно ответил староста, откладывая в сторону хомут. -- Легок ты на помине! Проходи. Садись.
Кузнец отряхнул с валенок остатки снега и обтер их о половичок. Прошел к лавке.
-- Говоришь, вспоминал меня, Гаврила Терентьич? -- сказал он, усаживаясь рядом со старостой. -- Может, работенка есть какая? Кошевку либо чего-нибудь другое не надо ли починить?
-- Нет, Василий Мартьяныч, -- ответил староста, -- кузнечной работы пока у меня не предвидится. С бабой своей вспоминали тебя.
-- А по какому случаю вспоминали, Гаврила Терентьич? -- спросил кузнец, кладя рядом с собой рукавицы и шапку и настораживаясь.
Староста крякнул, как будто поперхнулся, а затем прокашлялся и только после того с запинкой заговорил:
-- Вспоминали мы тебя, Василий Мартьяныч, вот по каким делам... Видишь, Василий Мартьяныч, сколько горя теперь на деревне? Мрет народ! Вот и на меня господь-батюшка прогневался. -- Староста тяжело вздохнул: -- Сына решился я... царство ему небесное...
И он истово перекрестился.
Кузнец тоже вздохнул.
-- Что поделаешь, Гаврила Терентьич. На то воля божья!
-- Конечно, божья... Как говорится, без бога не до порога. Ну все ж таки...
-- А что ты, Гаврила Терентьич, поделаешь? Его воля... господа... Без его воли, говорят, волос не падает с головы.
-- Да уж это точно, -- согласился староста. -- Конечно... Может, все это и верно... А люди толкуют всяко. Одни говорят -- поветрие это... мор... А другие, дескать, бабы наши деревенские причинны к этому делу... Слово такое знают они -- заклятье. Вот и разберись! Люди умирают, Василий Мартьяныч! А я ведь староста... Могут с меня спросить... в случае чего...
-- Кто с тебя спросит? -- задумчиво проговорил кузнец. -- Ты не бог, Гаврила Терентьич, за всеми не углядишь... Особливо, ежели бабы знают такое слово...
Староста сразу насторожился. Спросил кузнеца:
-- А ты, Василий Мартьяныч, тоже слыхал, насчет бабьего-то наговора?
-- Слыхал. Не скрою, Гаврила Терентьич, слыхал, -- ответил кузнец.
-- А как думаешь, Василий Мартьяныч, правда это?
-- Все может быть... Слыхал я про такие дела и раньше. Еще от родителей своих слыхал. А теперь вот и у нас в деревне случилось...
Староста побледнел. С трудом выговорил:
-- Что же делать, Василий Мартьяныч? Присоветуй! Сам я хотел идти к тебе.
-- А я что могу присоветовать? Ты староста... ты и мозгуй.
Помолчав, кузнец добавил:
-- Со стариками посоветуйся.
Староста махнул рукой:
-- Что они, старики-то, присоветуют! Старики толкуют, что надо ехать за попом. А я надумал было в город ехать... по начальству.
Кузнец заговорил твердо, решительно:
-- Я так считаю, Гаврила Терентьич: поп тут не поможет, а городское начальство засудит баб... даже с удовольствием. А ты подумай-ка, сколько на твои плечи хлопот да забот свалится, а? Ведь все сироты на твои плечи падут! Подумай, Гаврила Терентьич...
-- Ну, а что делать-то, Василий Мартьяныч? -- почти взмолился староста. -- Нельзя же оставить такое дело без последствиев! Сам ты посуди!
-- Смотри, Гаврила Терентьич, -- сказал кузнец, беря с лавки шапку и рукавицы. -- Дело твое... Ты -- староста... тебе виднее.
-- Ума не приложу, -- вздохнул староста.
Помолчали.
Кузнец поднялся с лавки, не спеша надел шапку и рукавицы. Староста тоже поднялся на ноги. Попридержал кузнеца за рукав:
-- Постой.
Напряженно подумав, он спросил кузнеца:
-- Ну, а вот к примеру... ежели бы ты, Василий Мартьяныч, был на моем месте... Что бы ты сделал в таком разе?
Кузнец, не задумываясь, ответил:
-- Да уж как-нибудь разобрался бы... сам... ежели я староста. Стариков собрал бы... Небось, как-нибудь миром-то решили бы... сами... Прощения просим, Гаврила Терентьич! -- вдруг сказал он и вышел.