Глава 15
Почти до полуночи просидел Степан в келье Игната -- под замком.
Около полуночи в келью вошли Игнат и Яков.
Игнат сухо сказал Степану:
-- Поднимайся. Пошли.
-- Куда? -- спросил Степан.
-- На твою квартиру... Да поживее ворочайся! Не мешкай!
Степан не перечил. Чувствовал, что неладное что-то затевают над ним монахи. Насторожился.
Все трое они проворно вышли из покоев настоятеля. Быстро миновали двор и монастырские ворота и направились к селу.
По дороге Степан попробовал было заговорить со своим дружком:
-- Пошто, брат Игнат, провожаете меня? Я и сам знаю дорогу к своей квартире.
-- Молчи! -- угрюмо буркнул Игнат. -- Разговаривать нам не велено...
Монахи расплатились за Степана с хозяевами за постой и велели Петровне идти вместе со Степаном к монастырю.
Петровна чувствовала себя разбитой, опустошенной.
После того как отлили ее водой в монастырском дворе и привели на квартиру, она залезла на сеновал и лежала там без движений, без дум.
Сейчас она даже не спросила, зачем поведут ночью ее в монастырь.
Пока Степан поднимал и одевал Демушку, Петровна собрала и уложила в котомки весь свой дорожный скарб и, как во сне, не попрощавшись с хозяевами, пошла за ворота.
По дороге Степан пробовал с ней заговаривать, но она молчала. Плохо соображала, что происходит вокруг нее.
У монастырских ворот поджидал их глухой возок, запряженный тройкой гнедых лошадей. На козлах сидел кучер-монах.
Игнат и молодой послушник пожали Степану руку, причем Игнат сунул ему пять пятирублевых бумажек и насмешливо сказал:
-- Это тебе от отца Мефодия, от казначея, на дорогу. Видишь, какой у нас отец Мефодий -- заботливый!
-- Спасибо, -- сказал Степан, посмеиваясь. -- У вас ведь денежки-то -- что голуби: где обживутся, тут и поведутся, с нас же грешных дерутся.
Стоявший тут же четвертый монах -- полный и темнобородый -- сурово покосился на Степана и угрюмо заворчал:
-- Ну, ну-у!.. Помалкивай!.. А то эти денежки туда же и вернутся, откуда мы их принесли тебе, а ты голышом обратно пойдешь.
Степан осмотрелся кругом и, видя, что уже начинает алеть утренняя заря и что в случае чего можно шум поднять, озорно сказал толстобрюхому бородачу:
-- А ты не стращай, отец... Поди сам знаешь: у всякого Федорки свои поговорки... Голый-то человек все равно что святой -- нужды не боится.
-- Садись, -- все тем же суровым голосом сказал бородач. -- Побыстрее усаживай жену и мальчишку...
Степан усадил в возок жену и ребенка, после того и сам туда же вскочил, крикнул Игнату и его молодому собрату:
-- Счастливо оставаться!.. Дай вам господь бог попировать... А нам бы крохи подбирать -- и то ладно!..
Бородатый монах вскочил на козлы, сел на облучок рядом с кучером и тихо сказал ему:
-- Ну, с богом... трогай...
Застоявшиеся кони потоптались на месте, пофыркали и дружно рванулись вперед. Глухой возок покатился по мягкой и пыльной дороге.
Дорогой Степан попытался разузнать, куда их везут, спросил толстого бородача:
-- Далеко повезешь нас, отец?
Монах молчал.
-- Аль и тебе не велено разговаривать с нами?
Монах даже не обернулся. Степан тихо сказал жене:
-- Слышь, Настенька, обратно везут нас... чуешь?
Петровна тоже молчала.
Степан пристально взглянул в ее лицо и увидел, что жена сидит с открытыми остановившимися глазами. Значит, не спит. Еще раз негромко спросил ее:
-- Чего молчишь-то, Настенька?
Петровна тяжело вздохнула:
-- Не могу, Степа... Тошно...
Понял Степан, что не до разговора Петровне. Осторожно подвинул к стенке возка спящего Демушку, уселся на сено поудобнее и больше не говорил ни слова.
Так всю дорогу и ехали молча. Степан бодрствовал. Иногда он выглядывал из возка, смотрел в черные провалы тайги, навалившейся на тракт, переводил взгляд на широкие и могутные спины монаха и кучера и с тревогой думал: "Завезут, язви их, куда-либо в овраг таежный... ухлопают... Этим варнакам убить человека -- раз плюнуть..."
Ощупывал рукоятку ножа, торчавшую из голенища сапога, и успокаивал сам себя: "Ладно... в случае чего посмотрим еще: кто кого...".
На рассвете проскакали мимо какого-то займища, приткнувшегося к глубокой и широкой пади.
И по бокам пади и в раскинувшейся меж гор широкой лощине в нескольких местах люди пахали землю.
Всматриваясь в серый предутренний сумрак, Степан с трудом разглядел пахарей, работающих вдалеке от дороги, -- это были монахи в своих черных подрясниках с подобранными и подоткнутыми за пояс полами; некоторые -- даже в своих островерхих скуфейках.
Около займища тоже бродили монахи.
Степан высунул из возка голову, взглянул на алеющий восток, перевел взгляд обратно к пахарям и подумал:
"Значит, это и есть монастырская каторга..."
Наконец миновали падь. Спустились с гор. Опять потянулась густая и мрачная тайга. Долго тянулась...
А небо все больше и больше светлело.
С рассветом тревога у Степана прошла.
А Петровна сидела в каком-то забытьи; сама не могла понять -- спит она или бодрствует.
Из-за далеких гор, покрытых темно-синим ковром лесов, брызнули первые лучи солнца и через широкую реку, изрезанную курчаво-зелеными островами, потянулись к тракту. А когда солнце поднялось высоко над тайгой и стало заглядывать в возок, впереди вдруг послышался рев деревенского стада.
Монах толкнул кучера в бок.
-- Стой!
Взмыленные кони остановились.
Спрыгивая с козел, монах крикнул Степану:
-- Вылезайте... Будет... накатались...
Степан проворно выбрался из возка и помог вылезти Петровне с заспанным Демушкой. Настороженно он следил глазами за движениями монаха и кучера и, наклоняясь, опять незаметно ощупывал свой нож, поглядывая то на монаха, то на глухую тайгу. Он стоял и не знал, что делать дальше.
А бородатый толстый монах указывал рукой куда-то вперед и угрюмо говорил:
-- Вот тут, верстах в трех, село... Суховским прозывается... Идите... Там мужики укажут дорогу на тракт...
Степан вновь почувствовал прилив озорства. Тряхнул своими белыми кудрями и, глядя прямо в лицо монаха, сказал:
-- Дорогу эту без тебя знаем, отец... хаживали по ней!
-- Ну и ступайте прямо, -- буркнул монах, берясь за облучок. -- Да в селе-то не засиживайтесь... Ступайте сразу дальше... А то...
-- Ладно, отец, -- насмешливо перебил Степан. -- На выпивку в ваш монастырь больше не вернусь... Не сумлевайся, отец! Живите себе на здоровьице, -- день врастяжку, а ночь -- нараспашку.
-- Поговори у меня! -- рявкнул монах, злобно косясь на Степана. -- Пришибу как собаку!..
С минуту он мерил злыми глазами Степана, сжимал огромные и пухлые кулаки.
Степан приготовился к защите. Рука его опять протянулась к правому голенищу.
Но монах проворно повернулся, прыгнул в возок и, толкнув локтем кучера, приказал:
-- Поворачивай!..
Измученные мокрые кони медленно повернули возок и затрусили обратно к Иркутску.
За ними потянулось небольшое облако серой пыли.