Глава 14
В эту неделю особенно много прибывало богомольцев в монастырь. Одни приезжали в крытых возках купеческих, другие тянулись на простых телегах крестьянских, в большинстве шли богомольцы пешком, с котомками за плечами, опираясь на посошок самодельный. Шли они широким Сибирским трактом, большими дорогами и узкими таежными тропами. Шли сотни и тысячи верст. Шли от непосильных тягот своей жизни. Несли на плечах тяжелый груз векового неизбывного горя. Шли к нетленным мощам святого угодника, с докукой своей греховной, с болезнями застарелыми, с суставами от рождения искалеченными. Шли с надеждой на заступничество угодника и на милость божию! Приходили богомольцы к монастырю оборванные, обветренные и запыленные. У кого деньжонки были, останавливались в монастырской гостинице и в крестьянских домах, а беднота ютилась на полянках под открытым небом, близ деревенских дворов и вдоль монастырской ограды. К концу недели вокруг монастыря огромный табор образовался.
Усердно готовились к празднику монахи: запасали продукты, чистили гостиницу, подвозили с реки к могилке угодника песочек целительный.
А по монастырским номерам и по крестьянским дворам всю неделю слух шел, что в субботу и в воскресенье в монастырском храме будет великая архиерейская служба с прославлением святителя Иннокентия. И чем ближе подходило время прославления, тем больше шли разговоры среди богомольцев о чудесах, якобы исходящих от нетленных мощей угодника.
В субботу с полдня потянулся народ из-за реки, из города. Опять ехали в колясках и в крытых возках купцы, офицеры и чиновники с семьями, а простой ремесленный люд шел пешком. Опять в монастырском дворе замелькали синие мундиры чипов полицейских и жандармов усатых с белыми султанами на черных низеньких и круглых шапочках. Но сегодня пропускали людей в храм без особой строгости. Только нищих придерживали близ монастырских ворот.
Сегодня Петровне пришлось одной ко всенощной идти. Степан спозаранку ушел в монастырь, сказав, что дело у Игната для него имеется. А Демушку не взяла с собой Петровна из-за боязни, как бы не раздавили мальчонку в толпе.
Всю эту неделю терзалась Петровна сомнениями греховными. Отворачивалось сердце ее от монастыря и от монахов. Но сильна была вера Петровны в бога. А разговоры, идущие по деревне и среди богомольцев, да настойчивые речи Степана, советовавшего пожить еще и помолиться в монастыре, с новой силой зажгли в груди Петровны искру надежды -- не на монахов, а на заступничество угодника, на его нетленные и чудотворные мощи.
Когда пришла Петровна к монастырю, там близ ворот в ограде колыхалась пестрая и говорливая тысячеголовая толпа; мелькали разноцветные бабьи платочки и барские шляпки с цветами, засаленные картузы и фуражки с кокардами, рваные зипуны и форсистые кафтаны, бродяжьи лохмотья и белые кителя; сквозь разноголосое жужжание народа прорывались стоны больных, плач детей, дребезжание бродяжьих котелков и звон военных шпор. И над всем этим в предвечерней небесной синеве уныло гудел большой колокол:
"Бумм!.. Бумм!.. Бумм!.."
По обе стороны от ворот к монастырской стене приткнулись две палатки, в которых монахи торговали картинками из священного писания, маленькими иконками, крестиками из меди и из кипариса, ладанками, свечами. Около каждой палатки стояло по три монаха. Двое торговали, а один зазывал богомольцев:
-- Подходите, православные, подходите, -- густым басом кричал монах около правой палатки. -- Покупайте священные знаки божьей благодати...
От левой палатки летел в толпу звонкий голос другого монаха:
-- Покупайте, православные, кресты и иконы!.. Из священного дерева кипариса!.. Со святой горы Афонской!.. Покупайте, православные, покупайте!..
Вокруг палаток шла толкотня.
Богомольцы доставали из карманов медяки, покупали -- кто крестик, кто картинку, кто иконку, прятали купленное за пазуху и отходили.
У самых ворот оказалась Петровна между двумя длинными рядами нищих, бродяг и босяков. Были среди них молодые и старые, мужики и бабы. Замелькали перед глазами Петровны грязные лохмотья, сквозь которые светилось такое же грязное и шелудивое тело; из рядов высовывались багровые, опухшие, избитые и исцарапанные лица, с заплывшими щелками вместо глаз; потянулись заскорузлые, и искривленные болезнями руки; с посиневших и растрескавшихся губ гнусаво срывалось:
-- Пода-айте, православные, пода-айте ради Христа...
Иные высовывали из рядов головы, кланялись и торопливо просили:
-- Подайте... милостивцы... подайте...
Петровна раздала им несколько копеек и прошла в монастырский двор. Здесь было посвободнее. Городовые, жандармы и монахи ходили по двору и устанавливали проходы. Народ сегодня грудился больше у старого храма, в котором стоял гроб угодника, около его могилки и близ монастырского кладбища, на котором обретались мощи второго угодника, пока еще не прославленного. Везде стояли и ходили монахи с кружками и кошелями, в них со звоном сыпались медные и серебряные монеты.
Вдоль стены на травке, окруженные родственниками, расположились больные, калеки и порченые; они сидели и лежали с испитыми, бледными и желтыми лицами, с лихорадочными глазами, со скрюченными ногами, с болтающимися высохшими руками, с кособокими головами, с перекошенными лицами; мужики тихо стонали и шептали слова молитв, а бабы-кликуши мяукали кошками, лаяли собаками, выкрикивали слова молитв и похабные ругательства.
Одна сидела раскосмаченная и дико пела, подражая петуху;
-- Кук-кареку-у-у!.. Кук-каре-ку-у-у!..
Вторая лежала, разбросав ноги и руки, рыдала, обливаясь слезами, и выкрикивала:
-- Осподи, осподи!.. Мошенники!.. Суки!.. Осподи!..
Миновала Петровна калек и взглянула вперед. Там, у входа в храм, на ступеньках паперти пестрым курганом дыбилась густая толпа народа. Поняла Петровна, что не попасть ей сегодня в храм. Но что-то толкало ее вперед. Понемногу пробираясь между богомольцами, она ходила от одной группы к другой, прислушивалась к разговорам.
В одном месте, в группе стариков и пожилых баб, древняя старуха в темненьком платье рассказывала:
-- Рязанские мы, милая, рязанские... Был у нас и дом и хозяйство было... да разорились мы, милая. После того, как ослобонили нас по манифесту, пять годов судились мы с барином из-за земли... Мужики к царю ходили с прошением... Только не допустили их. Вернулись да сдуру-то и запахали землю, которая отошла к помещику... после ослобождения... Слышь! А их, мужиков-то, в суд, в тюрьму да в Сибирь... Землю, конешно, отобрали, дома и скотину с молоточка пустили... А мы с мужиками в Сибирь пошли...
В другом месте сухопарый и чернолицый мастеровой испуганно бегал глазами по сторонам и виноватым, торопливым говорком рассказывал:
-- Запойный я... Как придет мое время, так и запью... Так и запью! Измаялся я весь... Семью измаял... И сам измаялся... Хоть руки накладывай на себя!
-- Чего пьешь-то? -- спросил его деревенский мужичок в лаптях. -- Зачем?
-- А все с горя, друг, с горя... От хорошего житья не запьешь...
Мастеровой вскинул глаза к храму и все тем же виноватым и торопливым говорком промолвил:
-- Пришел вот к угоднику... Жду подмоги... жду...
В третьей группе говорила баба:
-- Его хозяин бьет, а он напьется да меня хлещет... Дети тоже пьяницы вышли... Схоронила я его... и пошла... Хожу вот... Молюсь... А что вымолю -- не знаю...
В четвертой группе мужик сивобородый ковырял посошком землю, поглядывал на храм и, растягивая слова, говорил:
-- Сгорели мы... Всей деревней погорели... Раньше барин утеснял... А теперь погорельцы мы... Куда же податься?.. Вот и пришел...
В большой толпе мужиков и баб стоял сухопарый и седенький странник в помятой шапчонке татарского фасона и в темненьком лоскутном кафтане, с котомкой за плечами. Он опирался на посох и говорил тоненьким церковным голоском:
-- Хожу я, братие, по земле двадцать годов... Да, хожу и вижу, братие: наполнена земля скверной греховной, соблазном разгульным и смертоубийством лютым... Сатана злорадствует над землей, братие!.. Только около храма господня да у святых отцов и нахожу утешение... Но придет день суда страшного, братие!.. Сойдет господь-батюшка на землю... и повергнет диавола во прах!.. А я, братие, хожу по грешной земле... и наблюдаю!.. Лицезрею скверну и зло... Наблюдаю дела бесовские... Когда же воспрянет душа моя ко господу, я отряхну прах от ног моих... А пока странствую от храма ко храму святому... к отцам-монахам... молитвенникам и заступникам нашим... Живу у них неделю... и две... и три... Братия поят и кормят меня... И душа моя веселится ко господу... И дни мои бывают легки и благословенны... А потом опять иду... Тружусь ногами моими... Вот так и вы, братие мои... Ходите... трудитесь перед господом...
Долго переливался в ушах Петровны вкрадчивый голосок седенького странника.
Над головами толпы по-прежнему гудело:
"Бумм!.. Бумм!.. Бумм!.."
Переходя от группы к группе и пробираясь вперед, Петровна всматривалась в одеяние богомольцев, в их лица и видела, что пришли сюда в большинстве простые сермяжные люди -- из городов и деревень. Стояли они исхудавшие и обветренные. И видела Петровна в их лицах что-то знакомое и близкое: точно все они были из одной с нею деревни. Знала, что нет и не может быть в этой толпе людей с кабурлинской стороны. И все-таки чувствовала в них что-то родное. Сначала не могла понять, что же ей дорого во всем этом море людей. Потом поняла: озабочены и скорбны их лица, обращенные к храму, в котором покоятся мощи угодника, и во взглядах их светится та самая затаенная надежда, с которой шла и она сюда.
Смотрела Петровна на мужиков и на баб и пробиралась все дальше -- в глубь монастырского двора.
Неподалеку от келий горожанин читал мужикам книжечку -- "О чудесах, исшедших от нетленные мощи святителя Иннокентия за сто лет". Читал и разъяснял:
-- Видишь дело-то какое: губернатор тогда только что прибыл в этот край... Из немцев был... В разговоре с архиреем возьми да и скажи: дескать, не верю... и кончено!.. А когда пришел в монастырь со свитой... к мощам-то, значит... и видит: вокруг храма снег горой навален... Никак не подойти губернатору со свитой ко храму!.. А дело-то летом было... в самую жару... Поняли?
-- Понятно, -- загалдели мужики. -- Читай дальше...
Петровна слушала уже не один раз чтение этой книжечки. Пошла дальше.
В самой середине двора, на траве, большим полукругом сидели и пели хором слепые нищие; почти все они были корявые и на вид еще не старые. Голоса их были звонкие, но пели они уныло и гнусаво. Особо истошно выводила высоким голосом бледнолицая и корявая женщина с гноящимися закрытыми глазами: она широко раскрывала посиневший и гнилозубый рот и, брызгая слюной, выкрикивала:
-- О-о христолюби-и-вай ча-адо и брат наш Ла-азарь... во спасение ду-уш на-аших страда-а-ающий...
Вокруг слепых певцов особенно много собралось народа. Стояли не шелохнувшись. Напряженно слушали.
Но монахи пробирались и в эту густую толпу. Они ходили с длинными бархатными кошелями -- наподобие сачков, позванивали маленькими колокольчиками и собирали "доброхотные даяния".
Солнце уже скрывалось за дальними сосновыми лесами, и в монастырскую ограду ползли серые сумерки. Петровна с трудом добралась до паперти. Еще трудней было подняться по ступенькам вверх. А дальше идти не было никакой возможности. Так и осталась она перед широко открытыми дверями ярко освещенного, переполненного народом храма, из которого через море голов вырывались наружу волны горячего воздуха и неслись торжественные взрывы архиерейского хора.
Там, над тысячеголовой молящейся толпой, пылало несколько паникадил, теплились сотни свечей и в подсвечниках перед черными провалами раззолоченных икон мигали десятки лампад, протянувшихся гирляндой разноцветных огоньков по карнизу алтаря.
В самом алтаре, также залитом торжественным светом, вокруг престола стояла толпа попов и дьяконов в блестящих парчовых ризах, с зажженными свечами в руках. Они окружали чернобородого настоятеля монастыря -- в белой ризе, с митрой на голове. Такая же толпа попов, дьяконов и мальчиков в белых стихарях окружала кафедру, стоящую в храме неподалеку от амвона. Тут, на раззолоченном кресле, сидел бородатый архиерей -- из города. Он так же пышно был разодет в парчу, и голова его была украшена золотой митрой, игравшей отблесками драгоценных камней.
Молитвенные возгласы и пение попов и монахов чередовались беспрерывно.
То и дело гремел густой бас протодьякона:
-- О бла-го-че-сти-и-вей-шем, са-мо-дер-жав-ней-шем, ве-ли-ком го-су-да-ре на-шем...
Хор монахов пел:
-- Господи поми-и-лу-уй...
Несколько раз все попы, монахи и богомольцы падали на колени и кланялись в пол, молились и просили у бога милости и благодати для царя и для его семьи.
Близ алтаря и вокруг кафедры стояла и молилась толпа горожан, среди которых цвели яркие, пятна шелковых платьев, шитых золотом мундиров с блестящими орденами и звездами. Тут же много было полицейских чиновников и длинноволосых монахов, одетых в черные рясы.
Славословия и моления гулким эхом разносились по храму и вместе с кадильным дымом, через открытые двери, вырывались наружу -- в тихие сумерки надвигающейся ночи.
Служба подходила уже к концу. Городского архиерея под руки подвели к мощам угодника. Из алтаря вышли все попы и полукругом выстроились около мощей. Начался молебен святителю Иннокентию. Дьяконы усиленно кадили ладаном. Опять все попы молились о царе, славили бога и его угодника, святителя Иннокентия.
Наконец архиерей прочел "отпуск", благословил молящихся и вместе со всеми попами ушел в алтарь -- переодеваться. Протодьякон закрыл врата алтаря. Прогремел занавес над "царскими вратами". Пропел последнее песнопение хор, и все смолкло.
Народ медленно направился к мощам угодника -- прикладываться.
С левого клироса ручейком покатился голос монаха, читающего псалтырь.
Передние ряды подходили и прикладывались к мощам чинно, не спеша. Зазвенели монеты, падающие в огромный кошель старика-монаха. Для выхода горожан из храма открыли боковую дверь, к ней полицейские быстро расчистили проход. К мощам потянулся простой народ. Полезли калеки с родственниками. Толпа тихо загалдела. Послышались выкрикивания кликуш. Но порядок не нарушался. Только все больше и больше напирал народ в храм от паперти и со двора.
Полицейские и монахи с трудом держали небольшой проход к мощам.
-- Православные, -- уговаривали они толпу, -- не напирайте!.. Православные!.. По очереди!..
Но тысячная толпа гудела, люди напирали друг на друга и уже начинали переругиваться.
-- Куда же ты лезешь, чертомеля?!
-- Ах, ты боже ж мой... ну что за народ такой!..
-- Женщину-то, женщину... Смотрите, идолы... брюхатая!..
-- А что вы на меня-то претесь?
-- Ой, царица небесная... задавили!
-- Православные, не напирайте!
-- Православные!..
Вдруг около самого саркофага с мощами кто-то отчаянно вскрикнул:
-- Братие! Поддержите!
Монахи и городовые кинулись к белокурому и голубоглазому человеку в холщовом рубахе, стоявшему на одной ноге и на одном костыле, прикрепленном к колену правой ноги. Человек взмахивал руками, точно крыльями, и вскрикивал:
-- Братие!.. Братие!.. Поддержите!..
Монахи и городовые подхватили его под руки.
-- Что с тобой?
Выпучив глаза, хватая пальцами воздух и задыхаясь, побледневший Степан (это был он) торопливо и отрывисто выбрасывал слова:
-- Братие, поддержите!.. Чую, братие... чую!.. Исцелилась моя ноженька!.. Братие!.. Чую!.. Исцелилась...
Рыжеволосый и кудлатый монах Игнат держал его под мышки и, глядя в пол, спрашивал:
-- Что чуешь-то, дядя? Аль нога действует?
-- Исцелилась моя ноженька... исцелилась! -- твердил Степан, наваливаясь всем туловищем на монахов и городовых, поддерживающих его. -- Чую я, братие... чую!..
-- Давно она у тебя без владения-то? -- допрашивал Игнат.
-- Давно, братие, давно... Годов пятнадцать не чуял ее!.. А сейчас чую!.. Сымайте костыль, братие!.. Отвязывайте!..
Костыль отвязали.
Степан судорожно вытянул ногу вперед, потом встал на обе ноги. Выхватил у городового старый деревянный обрубок-костыль, обвязанный ремнями, и, подняв его над головой, захлебываясь, закричал:
-- Вот он, вот... братие... Православные!.. Пятнадцать годов ковылял я на нем!.. Пятнадцать годов страждал, братие!.. Теперь чую свою ноженьку... Чую!.. Дайте поклониться угоднику... дайте!..
Он рванулся из рук городовых и монахов, повалился на колени, закрестился и завыл, кланяясь в пол:
-- Осподи! Батюшка!.. Помилуй грешных... Исусе Христе!.. Осподи!..
Быстро сгрудившаяся вокруг саркофага толпа замерла. А там, у входа, все еще напирали и галдели. Здесь же стояли ошеломленные, радостно взволнованные, прислушивающиеся к каждому звуку, летевшему от саркофага. Несколько голосов крикнули:
-- Тише там!..
-- Православные, тише!
-- Чудо произошло...
Тишина охватывала храм все шире и шире, замирая уже у самого входа.
Слова монахов и Степана разносились по всему храму и гулким эхом отдавались под куполом.
-- Откуда ты будешь, дядя? -- спрашивал Степана уже полицейский пристав.
-- Не здешний я, братие, не здешний, -- все так же захлебываясь, говорил Степан, обтирая рукавом с бледного лица пот, льющийся градом.
-- Тебя спрашивают -- откуда? -- сердито допрашивал пристав. -- Говори толком... из каких мест?
-- Из-под Москвы я, ваше бла-ародь... не здешний... Из-под Москвы, -- твердил Степан заученные от монаха Игната слова.
-- Какого уезда? -- допрашивал пристав.
-- Из Сергиева посада я... из Сергиева, братие...
-- Зачем же ты сюда пришел?.. Ведь у вас там свой угодник есть.
-- Не помогал, братие! -- торопливо, запальчиво выбрасывал Степан заученные слова. -- Молился я... Одних свечей сколько переставил... Сергию-то... Ну, только не помогал наш угодник... Вот и пошел я, братие, сюда... Вот и вышло дело-то... Сами видите, братие!..
Недоверчиво, сурово смотрел пристав в лицо Степана. Заметив этот недобрый, колючий его взгляд, Степан побледнел.
Но Игнат говорил ему ободряюще:
-- Не бойся, дядя... Коли господь сподобил... не бойся!.. Худа тебе не будет... Садись-ка на пол... снимай оба сапога... Показывай ноги... Обе показывай!..
Степан повалился на пол, трясущимися руками быстро сбросил сапоги, размотал грязные портянки и, закатав штаны выше колен, вытянул обе ноги:
-- Вот, братие... смотрите!
Левая нога по цвету ничем не отличалась от грязных портянок, валявшихся около Степана, а правая нога его играла белизной, словно была она известью выбелена или тщательно вымыта.
Из-за монахов высунулась старушка, повалилась около Степана и, хватая его за белую ногу, восторженно зашамкала:
-- Батюшка!.. Исчелилась твоя ноженька... исчелилась!..
Рядом со Степаном какой-то мужик истово закрестился и громко произнес:
-- Господи!.. Сотворил еси...
В напряженной тишине храма около мощей угодника электрической искрой разорвалось и полетело во все углы:
-- Чудо! Чудо!..
И вслед за этим словом полетели к выходу, на паперть и в ограду, обгоняя друг друга, взволнованные голоса:
-- Исцеление!
-- Чудо!
-- Мужик исцелился!..
-- Что, женщина разрешилась?..
-- Нет, у мужчины нога...
-- Исцеление!..
-- Чудо!..
-- Нога!..
-- Чудо!..
Толпа дрогнула и заметалась сначала в храме, потом клубком закружилась на паперти, а затем, словно подхваченные вихрем, понеслись люди к храму со всех концов монастырского двора и даже из деревни.
Бежали люди к храму и перекликались на ходу:
-- Что случилось?..
-- Чего там такое?..
Десятки голосов наперебой кричали в ответ:
-- Исцеление!
-- Чудо!
-- Да кто исцелился-то?
-- Женщина!..
-- Нет, мужик, говорят.
-- Кто такой?
-- Там, в церкви...
-- Чудо!..
-- Исцеление!..
В монастырском храме толпа, охваченная безумным восторгом, металась из стороны в сторону; люди опрокидывали друг друга на землю, прыгали через калек и больных, поджимали здоровых, задыхались, крестились и кричали:
-- Чудо!.. Исцеление!.. Чудо!..
Над головами смятенных людей в черных сумерках надвигающейся ночи разливался торжественный перезвон церковных колоколов:
"Три-лим-бом... три-лим-бом... три-лим-бом..."
Около паперти и на паперти началась давка.
Людской поток уже несколько раз подхватывал и доносил Петровну почти до самых дверей храма, и всякий раз толпа, отхлынув назад, сбрасывала ее вниз со ступенек паперти. Но она снова и снова рвалась к дверям храма. Хотела своими глазами взглянуть на того, кто удостоился благодати святого угодника. Казалось ей, что после того, как вместе со всем народом увидит она дело божьих рук, спадет какая-то тяжелая ноша с плеч молящихся и с ее плеч. Казалось, что вот сейчас совершится еще одно чудо -- для всех страждущих и обремененных: под звон церковных колоколов раздастся с неба голос самого бога, и услышат люди слова его великого прощения всему миру. И тогда падут все бремена людские, воссияет свет радости великой, и начнется на земле новая легкокрылая жизнь. Потому-то и рвалась так страстно Петровна в храм.
Навстречу ей неслось стройное и торжественное пение:
"Свя-а-аты-ый бо-о-же-е... свя-а-ты-ый кре-еп-ки-ий..."
Медленно двигаясь по храму, хор монашеских голосов приближался к выходу. Впереди хора шло несколько человек попов, одетых в светлые ризы, за которыми монахи вели под руки исцеленного. У всех монахов и у попов в руках были зажженные восковые свечи.
Освещенный лучами желтых огоньков, Степан казался еще более бледным. Курчавая и светлая бородка его вздрагивала. Особенно заметно вздрагивали тонкие ноздри его продолговатого носа с горбинкой. Голубые глаза его были навыкате. Высоко над своей головой он держал деревянный костыль-култышку с болтающимися ремнями.
Лишь только вышла процессия из церкви, в толпе со всех сторон послышались возгласы:
-- Ведут! Ведут!
-- Который?
-- Вон, под руки-то...
-- Исцеленного ведут!..
-- Тише!..
Петровна метнулась вперед, впилась безумными глазами в исцеленного и на момент подумала, что видит сон. Разглядев как следует лицо мужа, она вдруг судорожно вздрогнула и в обмороке повалилась на руки мужиков и баб, окружавших ее и вместе с нею рвавшихся к паперти.
В толпе закричали:
-- Женщина померла!.. Женщина!..
-- Посторонитесь!.. Православные!.. Женщина померла!..
Но хор монахов и попов заглушал голоса:
"Свя-а-тый бес-смерт-ный, по-ми-луй на-а-ас".
Над толпой в густых сумерках все еще переливчато вызванивали монастырские колокола:
"Три-лим-бом... три-лим-бом... три-ли-ли-лим-бом..."
Земля куталась в черный покров безлунной ночи, и волчьими глазами светились кое-где в монастырском дворе желтые керосиновые фонари.