Глава 18
В субботу вечером потянулись на телегах косари с бабами и с ребятишками к деревне в банях попариться.
На лугах почти одни девки да парни остались.
Когда совсем стемнело, собрались парни и девки недалеко от речки, близ ширяевских покосов. Натаскали хвороста, костер развели и картошки притащили. Попробовали песни заводить под Андрейкину гармонь. Но плохо пелись сегодня песни. Что-то вяло запевала Параська. А парни больше с картошкой около костра возились -- запекали ее в золе, потчевали девок и кричали:
-- Худо, девки, поете...
-- Ничего не выходит у вас...
-- Мы вам и картошки не дадим сегодня!
Девки кричали Параське:
-- Запевай, Парася!..
Параська тихо сказала Андрейке:
-- Играй "Разбедным я бедна..."
Андрейка заиграл.
А Параська дрогнувшим голосом запела:
Раз-бед-ны-ым я бедна-а.
Плохо я оде-ета-а...
Девки подхватили:
Ни-кто за-амуж меня-а
Не берет за э-это-о...
Тоскливо продолжала Параська:
Я о две-на-адцати ле-ет
По лю дям ходи-ила-а...
Так же тоскливо и вяло пели девки:
Где ка-ча-ала детей-ей,
Где коров до-и-ила-а...
Одиноко сидевшая Параська изредка посматривала на Павлушку, около которого сидела Маринка Валежникова, и уже с надрывом затягивала:
Есть у пти-ицы гнездо-о,
У волчи-ицы де-ети-и...
И опять вяло подпевали девки:
У-у ме-ня-а, сиро-ты-ы,
Нико-го-о на све-е-те...
Не нравилась девкам эта тоскливая песня. Чувствовала и Параська, что не нужна ее подругам такая песня. Счастливы они и веселы; нет им никакого дела до ее горя.
Оборвалась песня почти на половине.
Неожиданно из черной тьмы вынырнул и, незаметно для молодежи, тихо подошел к костру Степан Иваныч Ширяев -- в белой рубахе и в белых портах, с трубкой в зубах, торчавшей над белой и длинной бородой.
Надоело деду берегом реки ходить да тяжелые думы передумывать; вот и решил тоску свою около молодежи поразвеять. Подошел к костру и крикнул насмешливо:
-- Эх, вы... стрекулисты! И петь-то не умеете...
Обрадовались ребята приходу деда Степана. Быстро повскакали на ноги, заговорили наперебой:
-- Дедушка Степан!
-- Степан Иваныч!
-- Ну-ка, подсаживайся к нам!
-- Затяни-ка, дедушка, свою...
-- Поучи нас, Степан Иваныч!
Внучонок Павлушка пристал:
-- Спой, деда!.. Ну, что тебе?.. Спой!
Девки затормошили деда за рубаху:
-- Спой, дедушка... мы тебя расцелуем!
Посмотрел дед в черную мглу, в ту сторону, где бабка Настасья у потухающего курева посуду перемывала, и, посмеиваясь, шагнул к костру.
-- Ишь вы какие прыткие, -- сказал он, поблескивая лукавыми глазами и подсаживаясь в круг с молодежью. -- Она вам, старуха-то моя, расцелует... ой-ой-ой!.. Знаю: такого красавчика, как я, всякой девке завидно поцеловать...
-- Ха-ха-ха! -- загоготали вокруг. -- Ха-ха-ха!..
Дед Степан подвинулся поближе к костру. Присаживаясь на луговую кочку и взмахивая трубкой, весело пошутил:
-- А ну-ка, сядем на кочок, закурим табачок, божью травку, христов корешок...
Вокруг костра опять раздался взрыв хохота.
А дед Степан уже нахмурился. Пососав потухшую трубку, положил ее на траву около себя. Погладил рукой блестевшую от огня лысину, потом провел рукой по бороде, прокашлялся и сказал, поглядывая на Андрейку:
-- Ужо слушайте... спою нето... ежели Андрейка подыграется ко мне на своей музыке...
Посмеиваясь, Андрей ответил:
-- Подыграюсь, дедушка. Говори, какую песню будешь петь? Я ведь почти все твои песни знаю.
-- Про отцовский дом сыграешь? -- спросил дед Степан.
-- Сыграю.
И Андрейка сразу же стал подбирать мелодию песни.
А затем под гармонь запел высоким и тоскливым голосом дед Степан:
Отцовский до-ом спокинул я-а,
Траво-ой он за-ара-сте-от.
Собачка ве-ер-ная мо-я-а-а
Заво-ет у во-ро-от...
Голос у деда Степана дребезжал, порой срывался, но под красивые рулады двухрядки он ловко перехватывал срывы и забирал все выше и выше:
Не быть мне в то-ой стра-не родно-ой,
В ко-то-рой я-а-а ро-жде-он,
А жить мне в то-ой стра-не чу-жо-ой,
В ко-то-рую о-о-суж-де-он.
Слушали парни и девки тоскливую песню, затаив дыхание; подбрасывали в костер сухую траву да зеленые еловые сучья и чувствовали, что тоска дедовой песни передается и им.
А дед Степан со стоном выводил высоким голосом:
Тер-плю муче-е-нья без ви-и-ны-ы,
На-прас-но о-о-суж-де-он;
Судь-ба нес-ча-аст-ная мо-я-а
К раз-лу-ке при-и-ве-ла-а...
Оборвался дребезжащий старческий голос, и дед Степан сказал полушутя, полусерьезно:
-- Ну, ладно... хватит... Дальше слова позабыл...
Молодежь вокруг костра молчала. Парни ворошили палочками уголья и подбрасывали в костер свежие картошки, а девки сидели с затуманенными глазами. Маринка Валежникова по-прежнему сидела близ Павлушки. Дуняшка Комарова забралась под полу серого армяка Еремки Козлова, а Секлеша Пупкова прикрылась полой солдатской шинели Андрейки Рябцова. Другие девки тоже льнули каждая к своему миленку. Только Параська, одиноко сидела в стороне, глотала слезы и украдкой бросала ревнивые взгляды в сторону Павлушки и Маринки. Павлушка заметил ее взгляды и резким движением отодвинулся от Маринки, делая вид, будто рассматривает Андрейкину гармонь.
Помолчал дед Степан. Посмотрел в ночную темень, в которой звенели кузнечики, крякали коростели -- точно дергали ржавую проволоку, и, попросив Андрейку сыграть любимую песню, снова запел:
Сне-жки бе-лы-е, пу-ши-ы-сты-ы
По-кры-ва-ли все по-ля-а-а,
Од-но по-ле не по-кры-ы-то-о,
По-ле ба-тюш-ки мо-во-о-о.
Передохнув, дед Степан продолжал:
В э-то-м по-ле есть ку-сто-оче-ек,
О-ди-не-ше-нек сто-и-ит.
Он и сох-нет, он и вя-а-не-т,
И лис-точ-ков на нем не-е-ет...
Казалось, что не тонкий голос деда Степана стонет в рассказывает про горе и тоску человечью, а будто стонет все кругом: стонет темная ночь, запахом весенних трав пропитанная; стонет лес, черный стеной в стороне, за рекой, притаившийся; стонут кузнечики, неумолчным стрекотом наполнявшие ночную тьму, стонет опрокинутый над уснувшей землей черный полог ночи, расшитый трепещущими звездами.
Пригорюнилась молодежь вокруг пылающего и потрескивающего костра. Никто, кроме Параськи, не заметил, как поднялись Маринка с Павлушкой и быстро пошли к реке. Охваченная ревностью Параська вздрогнула и хотела тоже вскочить на ноги и броситься вслед за ними, чтобы вцепиться в волосы своей разлучнице. Но гордая была Параська. Сжала сердце в груди. Пристыла к земле. Закрыла глаза, замерла от горя.
А Маринка с Павлушкой потонули во тьме.
Наконец умолк и голос деда Степана.
Андрейка Рябцов спросил:
-- Что это, дедушка Степан... сам ты веселый, а песни поешь жалостливые?
-- Песни-то? -- переспросил дед Степан. -- Что поделаешь, сынок... Не я их складывал! Про судьбу человечью эти песни... Тяжелая была жизнь у народа... потому и песни такие складывали люди... Вроде сами себя жалели... Понял?
Дед Степан тряхнул бородой.
-- А я веселый!.. Видите, звероловы-то с Авдеем Максимычем какую шутку надо мной выкинули?.. А мне что? Ужо помирать стану... приходите... спляшу напоследях!..
Опять засмеялись вокруг костра:
-- Ай, дедушка Степан!
-- С тобой не заскучаешь...
-- Ну-ка, спой веселенькую... а?
Прокашлялся дед Степан. Окинул большой круг ребят торжествующим взглядом. Сказал Андрейке:
-- Играй -- "По горам, горам высоким..."
И снова зазвенел его голос над покрытыми тьмой лугами:
По го-рам, го-рам вы-со-ким.
По лу-гам ши-ро-ки-и-им
Вы-ра-ста-али цве-то-очки ла-зо-о-ре-вы-е-е...
Пел дед Степан под гармонь про лазоревые цветочки, про ленту алую, про любовь весеннюю да про ночку темную, а парни и девки ближе и крепче прижималась друг к другу, при свете костра переглядывались затуманенными глазами и посмеивались пьяными улыбками.
Но не одни они слушали деда Степана.
Там, поближе к реке, за чернеющими в тьме копнами сена, у потухающего курева, забеленного седым пеплом, сидела бабка Настасья.
Давно перемыта была и сложена в шалаше посуда. Мозжили и просились на покой старые кости. Но не ложилась спать бабка Настасья. Сидела, сгорбившись, около тлеющего седого пепла, в платочке, торчавшем клином над головой: прислушивалась к дребезжавшему голосу чудаковатого мужа, к шуму и хохоту девичьему и думала.
Перед глазами проплывали вереницы картины далекого прошлого.
Вот точно такой же сенокос был и такая же ночь, темная и удушливая. Молодо и призывно звенела вот эта же песня: "По горам, горам высоким; по лугам широким...", и сам певун был тогда молодой, курчавый, голубоглазый, розовощекий и шустрый. А рядом с ним всплывали в памяти: рыжий и неуклюжий Филат, мор на деревне, бесплодное богомолье, долгая жизнь в Белокудрине... И вот уже незаметно подкралась старость. Скоро придет и смерть. Перед глазами четко встали: кладбище белокудринское, около сосенки сырая и желтая глина, горой наваленная, а рядом -- такая же сырая, желтая и глубокая могила.
Уставилась бабка Настасья в открытую могилу. Сердце перестало биться в груди. С тоской додумывала свои думы:
"За что жизнь прожила?.. Длинную, натужную бабью жизнь? Вот девки... Смех их веселый разливается сейчас над лугами... Но скоро отсмеются. Выйдут замуж... будут рожать детей... переносить побои от мужиков... Вместе с мужиками будут терпеть издевку от богатеев да от царского начальства. И так же, измученные, высушенные, сойдут в могилу... Вот Павлушка и Параська... Что ждет бесприданницу -- Параську?.. Горе и слезы".
Обидно бабке Настасье за внучонка озорного. Больно за Параську. Тоска и боль нестерпимо давят старую грудь бабки Настасьи, горький клубок подкатывается к горлу. Кажется бабке Настасье, что все горе и все слезы миллионов деревенских баб подкатились к ее горлу и готовы захлестнуть, задушить ее. И хочется бабке Настасье крикнуть в эту темную и удушливую ночь:
"За что?.. Где конец?.."
Но молчит ночь. Молчат уснувшие луга. Молчит притаившийся за рекою урман. Где-то неподалеку кони хрумкают траву. Под освежающим дыханием теплого предутреннего ветерка изредка вспыхивает и переливается золотом раскаленный пепел потухающего курева.
Не заметила в думах своих скорбных Настасья Петровна, что давно оборвалась песня старика, заглохли звуки гармони, затихли голоса девок и парней; притаилась ночная тьма, слышен чей-то другой голос, надсадный и торопливый, похожий на голос Афони-пастуха.
Вдруг черная тишина разорвалась звонкими голосами:
-- Ур-ра-а!
Оторвала глаза бабка Настасья от серого пепла. Опираясь на клюшку, поднялась на ноги.
Там, за копнами, у пылающего костра, мелькали и суетились черные тени; о чем-то шумели и снова кричали "ура".
Стояла бабка Настасья, смотрела на мелькающих вокруг костра людей и думала: "Что это с ними?.. Сбеленились ребята..."
Откуда-то вынырнул внучонок Павлушка с Маринкой Валежниковой.
-- Что такое, бабуня? -- запыхавшись, спросил Павлушка. -- Чего они кричат?
-- Почем я знаю... Думала и вы -- там, у костра...
А парни и девки да человек пять мужиков толпой шумной валили уже к ширяевскому шалашу. Впереди всех ехал на чьей-то белой и сухопарой лошади Афоня и кричал:
-- Чей сенокос? Эй, кто там... вставайте!
За ним суетливо бежал дед Степан и тоже кричал:
-- Наш это, Афоня... наш сенокос... ширяевский!
Из-за шума Афоня не слышал старика.
Свое орал:
-- Вставайте!.. Радость привез я вам!.. Царя с престола убрали, мать честна!.. Слабода всем дадена!.. Гости из волости приехали!.. Всех велено в деревню звать!.. К утру чтобы все на сходе были...
Толпа окружила бабку Настасью.
Мужики и бабы наперебой кричали:
-- Настасья Петровна...
-- Бабушка!..
-- Где Демьян-то?..
-- Убрали царя!..
-- Сла-бо-да-а-а!
И опять в черной, притаившейся тьме, над рекой и над лугами загремело:
-- Ур-ра-а-а!.. Ур-ра-а!..