Глава 19
Высоко поднялось и нещадно пылало солнце над урманом густым и черным, над лугами зелеными, над серой чешуей речушки, извивающейся по луговине, и над потемневшими крышами деревеньки Белокудрино.
А на выгоне, близ поскотины, над крылечком мельницы-ветрянки в прозрачном голубом воздухе струился алой кровью небольшой красный флаг.
Из дворов выскакивали ребятишки и с криком бежали к выгону:
-- Гавря! Айда к мельнице!
-- А что там?
-- Слабода!
-- Михалка, смотри, что на мельнице-то!
-- Айда туда!
-- Пошли-и!..
-- Ихты-ы-ы!..
Потянулась к мельнице кучками молодежь.
Парни смеялись:
-- Слабода, девки!
-- Теперь целуйся, сколь хочешь...
Девки отвечали:
-- Варначье, язви вас!..
-- Охальники!..
Вперемежку, группами туда же шли мужики и бабы; за ними, опираясь на суковые палки, ковыляли старики и старухи. Смотрели из-под руки на красный флаг и крестились:
-- Слава тебе, господи, дождались...
-- Полыхает-то как!.. Флаг-то...
-- Спаси, пресвятая богородица, и помилуй...
Павлушка Ширяев шел улицей о бабкой Настасьей и торопил ее:
-- Скорее, бабуня, опоздаем!.. Смотри, народу-то у мельницы сколько...
-- Не опоздаем, -- отвечала бабка. -- Сказывают, не проходили еще туда гости-то...
-- Дождались-таки, бабуня! -- восторженно говорил Павлушка. -- Сковырнули царя!.. К чертовой матери!.. Помнишь, бабуня, говорили-то мы с тобой... По-нашему вышло!..
Бабка Настасья шла, опираясь на клюшку, смотрела из-под руки на полыхающий красный флаг у мельницы и вздыхала:
-- Охо-хо, Павлушенька... Царя-то сковырнули... а, говорят, из городу господин приехал... Охо-хо... чует мое сердце -- не будет добра...
Некоторые мужики шли к выгону и, осторожно озираясь, шептались!
-- За податями приехали...
-- Неуж?
-- С места не сойти!..
А вокруг мельницы собиралась и быстро ширилась пестрая деревенская толпа. Бабы и старухи кучками жались друг к другу, держась поодаль от мужиков. Мужики и парни сгрудились около ступенек и под дырявыми крыльями мельницы. Одиноко серели солдатские гимнастерки и шинельки, папахи-вязанки и фуражки. Вокруг толпы бегали и визжали ребятишки.
В середине толпы похаживал, качаясь на ногах, подвыпивший старик Лыков и, блаженно улыбаясь, говорил то одному, то другому мужику:
-- Сына-то моего, Фомушку... убили на войне, а мне слабода дадена, братаны, а?.. Слабода, а? Сына-то моего, Фомушку...
Над Лыковым степенно посмеивались.
Близ сходней, потрясая своей реденькой, соломенно-желтой бородкой, размахивал рукавами шинельки и выкрикивал петухом Сеня Семиколенный:
-- Дождались, Якуня-Ваня!.. Заживем теперь, Якуня-Ваня!
А под крыльями мельницы ораторствовал кудлатый Афоня-пастух.
Как и все фронтовики, Афоня пришел на собрание в шинельке и в военной фуражке, но через плечо у него перекинут был ремешок, на котором сбоку висела порыжевшая кожаная сумка -- отличительный знак пастуха. Афоня повертывался во все стороны и, указывая на хромую свою ногу, топтался в кругу мужиков и парней и выкрикивал:
-- Вот, мать честна... за слабоду окорочена!.. Да-а-а... Ежели бы не воевали мы... не вышла бы слабода!.. За то и кровь лили... чтобы царя сковырнуть, мать честна!..
К пастуху подошел Сеня Семиколенный и, желая побалагурить, приветствовал его обычным в таких случаях выкриком:
-- Здорово, Афоня! Как поживаешь?
-- А ничего, -- пробасил пастух, поняв намерения Сени. -- Видишь, время-то какое пришло для нашего брата: хоть песни пой, хоть волком вой!
По толпе прокатился смешок.
Афоня переждал смех и спросил Сеню:
-- А ты как поживаешь, дядя Семен?
-- Я-то? -- переспросил Сеня и громко ответил: -- А у меня только за тем дело и стало, что работы да хлеба не стало... А так ничего... живу!.. Живу, Якуня-Ваня!
-- Ну, что ж! -- басовито воскликнул пастух. -- Это не беда, что нам с тобою есть нечего, зато всем мужикам теперь будет весело, мать честна!
Вновь прокатился по толпе легкий хохот.
И вновь Сеня спросил Афоню:
-- А что это люди-то как будто неладное про царя говорят. Ты слыхал?
Афоня сразу ответил:
-- Да вот говорят, что остер был топор, да на сук наскочил... и так зазубрился, что пришлось его выбросить.
Все поняли, о каком топоре идет речь, на какой сук он наскочил и кто его выбросил.
Вокруг опять засмеялись.
Кто-то из молодых фронтовиков крикнул:
-- Ура, Афоня!
Но старики и богатеи заворчали:
-- Перестаньте!
-- Не озоруйте!
-- Еще неизвестно... что к чему выйдет...
Дед Степан вступился за Афоню...
-- А что он, Афоня-то, плохого сказал?.. Он человек известный -- собой неказист, зато на миру речист. А про царя все говорят... Не один Афоня...
-- Правильно, Якуня-Ваня! -- пропел Сеня Семиколенный. -- У Афони хоть мошна пуста, зато душа чиста!
Афоня поглядел на богатых мужиков и сказал:
-- Знают миряне, что мы не дворяне... Я сегодня вроде как во хмелю, что хошь намелю, а вот завтра проснусь и начисто ото всего отопрусь! Так-то, мать честна!
-- Верно, Афоня, -- выкрикивали из толпы фронтовики, косясь в сторону недовольных богатеев и посмеиваясь. -- Правильно, Афоня!
И дед Степан продолжал поддерживать пастуха:
-- Хорошее да короткое слово и слушать хорошо, а под умное слово да под длинную речь и уснуть можно. А мы не спать пришли сюда...
Богатеи кержаки продолжали ворчать, поглядывая в сторону Афони и Сени.
-- Вертят языком, что корова хвостом, прости ты меня, господи и матерь божья, -- недовольно проговорил плешивый и седобородый старик Гуков.
Его поддержал такой же плешивый, но чернобородый и красный, как рак, Клешнин:
-- А им что... голодранцам-то?.. Переливают из пустого в порожнее. Вы посмотрите: кто языком-то треплет? Голытьба... фронтовики...
Стоявший неподалеку от них мельник лукаво усмехнулся:
-- А по-моему, кто ладно говорит, тот густо сеет, а кто хорошо слушает, тот всегда обильно собирает.
Чтобы показать народу, а главным образом умному и речистому мельнику, и доказать всем, что и богатые люди могут сказать меткое слово, осанистый и светлобородый кержак Оводов недовольно крикнул в сторону пастуха:
-- Будет тебе, Афоня, балясы точить, пора и голенища к бродням строчить! Поди, сам понимаешь, что не все годится, что говорится.
Афоня смолчал.
Но мельник, не уступая Оводову, свое подтвердил:
-- Меткое-то слово, Илья Герасимыч, все равно, что обух: иной раз в лоб не попадает, а сердце ранит!
Поглядывая в сторону кучки богатеев, Афоня махнул рукой и, обращаясь к мельнику, нарочито громко сказал:
-- Ничего, ничего, Авдей Максимыч... Пусть старички поворчат! Я не спесивый, а они, видать, не понимают, что всякая сосна своему бору шумит...
-- Правильно, Афоня! -- вновь громко пропел Сеня Семиколенный. -- Может еще случиться, что и богатый к бедному постучится, Якуня-Ваня!
Богатеи продолжали ворчать:
-- Шутки шути, а людей не мути, -- говорил Гуков.
-- Умей пошутить, умей и перестать, -- вторил ему Оводов.
Но на стариков и богатеев уже никто не обращал внимания.
Толпа разноголосо гудела. Только не заметно было ликования. Настороженно ждали белокудринцы приехавших из волости гостей.