Глава 20
В понедельник первой недели рождественского поста выехали из тайги к широкой луговине, по которой протекала река. На реке, около проруби, растянуты были вентеля, около них на снегу чернели две человеческие фигуры. А на противоположном берегу реки -- высоком, обрывистом и лесистом -- повисли четыре больших избы и две малых; все избы, крытые дерном хлевы и амбары были обнесены бревенчатой изгородью. Посреди двора особняком стояла большая изба, тоже под дерновой крышей, на которой торчал большой деревянный крест.
Остяки показывали руками на человеческое жилье, улыбались и повторяли:
-- Саляирль! Нофа Саляирль!..
Ласково встретили Ширяевых ново-салаирские старцы и так же, как на Алтае, сразу приняли в трудники.
Стоял этот скит в самом глухом углу Васьюганья. И жили тут три древних старца и три столь же древних старицы, давно позабывшие, к какому толку раскола они принадлежали.
Кроме них, жили шесть старцев годами помоложе. А возглавлял скит уставщик отец Евлампий, русобородый мужик лет сорока, высокий, плечистый. В хозяйстве помогал Евлампию дьяк Кузьма Кривой. Вместе со старцами жили около десятка трудников из бродяг и одна стряпуха -- Матрена Корявая, жена Кузьмы.
Сразу же по приезде в скит Матрена сказала Ширяевым, что по обычаю, издавна заведенному, все вновь прибывшие в скит ходят на поклон сначала к древним старцам и старицам, живущим в отдельном пятистенке, потом идут к настоятелю скита и уставщику, отцу Евлампию.
И в тот же вечер пошли Ширяевы в пятистенок.
По привычке Степан заложил нож за голенище. Мало ли что могло случиться!
В первой комнате встретили их три седовласых старца, одетых в белые холсты и в такие же белые валенки.
Поклонившись им в ноги и получив благословение, Ширяевы прошли во вторую комнату, в которой жили три старицы.
Когда Петровна подошла и повалилась в ноги последней старице, столетней, глухой и слепой Фивонии, старуха перекрестила ее и строго сказала:
-- Кобелей-то наших не ублажай... не блуди!
Запылали щеки у Петровны от смущения. Не ожидала она такого разговора от старицы. С трудом выговорила:
-- На сносях я, матушка...
Старуха уже успела от кого-то узнать, что Петровна беременная.
Потрясая седой головой в темненьком платочке, она шипела беззубым ртом:
-- Ужо раштряшешьшя... шоблюдай шебя... держи крепко!.. Народ ждешь вшякой... ешть варнаки, которые...
Петровна поднялась на ноги и отошла в сторону.
Теперь повалился в ноги старухе Степан, приговаривая:
-- Благослови, матушка...
Шамкая молитвы ввалившимся беззубым ртом, старица перекрестила его и потянула к себе за рукав, усаживая рядом на лавку; поглаживая шершавой рукой по длинным кудрям Степана, спросила:
-- Не штрижешь?..
-- Нет, матушка, -- ответил Степан. -- Некогда этим делом заниматься... стрижкой-то...
Старуха склонила набок голову, отвернула темненький платок от уха и сказала Степану:
-- Кричи громче... Не слышу.
Степан крикнул ей в самое ухо:
-- Не занимаюсь стрижкой... Некогда... Все больше ходим по святым местам.
Старуха трясла головой и шамкала:
-- И когда время будет... не штриги... не ублажай еретиков... не потешай шатану...
Подумав и пожевав губами, она спросила Степана:
-- Отколь пришли?
-- Везде побывали, мать, -- уклончиво ответил Степан.
Старуха опять помолчала. Еще раз подумала. Потом вдруг затрясла головой и спросила дрожащим шепотом:
-- Катька-то... шука-то... жива?
Степан не понимал, о ком речь ведет старица, о какой Катьке? Хлопал глазами и молчал.
А старуха злобно шипела, допытываясь:
-- Не жнаешь? Аль шкрываешь?.. Жива или подохла штарая-то шука... чарича-то... Катька-то?.. Кто на прештоле-то антрихриштовом шидит теперь?
Понял наконец Степан, что допрашивает его старица о том, кто сейчас сидит на царском престоле, какой царь?
Крикнул ей в ухо:
-- На престоле теперь сидит Лександра Третий...
-- Подохла, жначит, Катька-то?
Степан молчал.
-- Штоб ей ни дна, ни покрышки, -- злобно зашамкала и закрестилась старуха, тряся головой. -- Наштрадались мы иж-жа нее, иж-жа пошкуды... Не к ночи будь помянута, подлая... Кобелю твоему подарила наш, шука гулящая!.. Вшю деревню подарила!.. Да... Жначит, подохла, говоришь? Туда ей и дорога... Шпаши мя и помилуй, жаштупнича... Погоди ужо, пошкуда... вштретимшя там, на том швете... обшкажу вше про тебя вшедержателю... Гошподи, шпаши мя и помилуй!.. Да... жначит, подохла... Катька-то? Та-ак... А наш барин-то был жверь!.. Да... Подохла...
Старуха закрестилась пуще прежнего и зашептала слова молитв.
Степан понял, что старуха клянет какую-то царицу Катерину, которая подарила своему возлюбленному всю деревню, в которой жила когда-то эта старуха. Понял и то, что все это, очевидно, было очень давно и все же старуха не забыла ни царицы Катьки, ни злого барина; все еще считала их живыми.
Слепая и глухая старуха крестилась, шептала какие-то молитвы, совсем позабыв о том, что около нее находятся вновь прибывшие богомольцы. Степан поднялся с лавки, мигнул Петровне, и они оба еще раз поклонились старицам и старцам:
-- Благословите, матушки и батюшки!
-- Благословите...
Старицы и старцы ответили:
-- Бог вас благословит...
-- Идите и трудитесь с молитвой...
Степан и Петровна вышли во двор и направились к настоятелю скита, отцу Евлампию. Вошли в келью.
Очень высокий, плечистый и длинноволосый Евлампий, одетый, как все старцы, в белые холсты, стоял у задней стены, перед черным аналоем, поставленным в простенке между окнами; одной рукой он размашисто крестился, кланяясь медному киоту, висевшему над аналоем, а другой -- перебирал лестовку.
Бревенчатая келья Евлампия была просторная, но пустая и мрачная. Освещалась она только лампадкой, висевшей под образками, да восковой свечой, горевшей на столе перед раскрытой книгой в черном кожаном переплете. Около этого единственного стола посреди кельи стоял толстый обрубок дерева, заменявший табуретку. Вдоль правой стены, от переднего угла к двери, тянулась широкая лавка в три доски с деревянным изголовьем. А около левой стены, на полу, стоял большой сосновый гроб, покрытый медвежьей шкурой; из-под шкуры виднелась сухая труха и подушка в кумачовой засаленной наволочке.
Не оборачиваясь на стук двери, старец опустился на колени и, раскачиваясь огромным и крепким телом своим и болтая темно-русыми космами, отвесил три земных поклона; потом поднялся на ноги, размашисто крестясь и перебирая лестовку, забормотал;
-- Осподи, помилуй... осподи, помилуй... осподи, помилуй...
Степан крякнул и шумно высморкался.
Только после этого Евлампий повернул к вошедшим свое русобородое и красное лицо с толстым багровым носом, с маленькими черными глазами, сидящими глубоко под мохнатыми бровями.
Молча шагнул он к гостям, бегая взглядом по их одежде и лицам.
Степан повалился ему в ноги;
-- Благослови, отец...
Старец Евлампий перекрестил его и молча сунул волосатую руку для целования.
Степан поцеловал руку и отошел к широкой лавке.
Подошла Петровна и также повалилась в ноги:
-- Благослови, батюшка.
Евлампий скользил глазами по располневшей фигуре Петровны, по ее раскрасневшемуся чернобровому и черноглазому лицу и размашисто крестил ее двумя перстами. Потом сунул ей руку для целования, повернулся к Степану и густым низким голосом спросил:
-- Отдыхать пришел, аль трудиться?
-- Как все, так и мы, -- с конфузливой ухмылкой ответил Степан.
Черные глазки Евлампия остановились под насупленными бровями и, словно два черных буравчика, уперлись вопросительно в лицо Степана.
Степан смотрел в глаза старца насмешливо.
С минуту они стояли так друг против друга.
Наконец старец сурово сказал:
-- Чужеспинников не держим... Будете трудиться... перед людьми и перед господом... будет кусок хлеба... А в случае чего... прогоню!
-- Чего уж там, -- все с той же ухмылочкой ответил Степан. -- Не привыкли мы без дела... Всю жизнь работаем...
Старец, не слушая Степана, говорил, перебирая пальцами свою длинную и шелковистую бороду и глядя в сторону:
-- Отгорожены мы от миру... Все трудимся в поте лица... Не признаем царя земного окаянного... Не признаем и слуг его... Понял?.. У нас свои законы... древлеапостольские... и таежные...
Он опять испытующе уставился глазами-буравчиками на Степана.
-- Так вот... Трудись... и чти старших... без прекословия... А то прогоню!.. Понял?
Голубые глаза Степана на этот раз весело и стойко встретились с черным взглядом Евлампия. Тонкие ноздри его продолговатого носа слегка вздрагивали. Все с той же ухмылочкой Степан ответил:
-- Не сумлевайся, отец... потрудимся!.. Не баловаться пришли!.. Работы не боимся...
Старец указал рукой на гроб и сказал:
-- Видишь, как спасение-то добываем?.. Вот тут я сплю, тут и душу свою грешную господу передам...
Помолчав, он еще раз перекрестил Ширяевых:
-- Ну ладно... господь вас благословит... Ступайте с богом... Приступайте к труду -- во имя господа нашего Иисуса Христа... аминь!
Выйдя из кельи и направляясь тропкой к большому дому, в котором была кухня и трапезная, Степан говорил жене:
-- Строгий, язви его... Те... старики-то... приняли ласково... А этот -- не то волк, не то волкодав...
Петровна со вздохом ответила:
-- Сказывали ведь люди про него: вроде святого он... Праведный!.. Потому сердитый.
Степан шел по двору и, перебирая пальцами свою шелковистую бородку, тихо говорил:
-- А я где-то видел этого святого волкодава...
-- Ну, где ты мог его видеть? -- молвила Петровна, морщась от слов мужа.
-- Сейчас не упомню, -- сказал Степан, напрягая память, -- но где-то мы с ним встречались... Ей-богу, встречались!..
Петровна хмурилась и молчала.