Глава 21
Крепко запряглись Ширяевы в скитскую работу. Степан вместе с другими трудниками ходил за лошадьми, расчищал от снега дорожки, рубил дрова в тайге, возил воду с речки, добывал рыбу. А Петровна работала с Матреной на кухне и в трапезной.
Много наслушалась Петровна разговоров про святость ново-салаирских старцев еще на Алтае и в степях; много слыхала таежных рассказов и про отца Евлампия. Но теперь, работая и присматриваясь к окружающему, видела она, что жизнь васьюганских старцев ничем не отличалась от мирской; только в одном оказался прав скупщик изворотливый, заманивший их в этот глухой край: вольготно жили здесь люди, не знали законов писаных и не признавали начальства, царем поставленного; не было здесь ни урядников, ни чиновников, ни попов, ни господ -- один был над всеми людьми господин и владыка -- отец Евлампий. В первые дни пребывания в скиту Петровне казалось, что он не очень притесняет людей.
Из глухой и черной тайги, запорошенной снегом, тянулись к скиту тропы, по которым то и дело скользили на лыжах звероловы-заимщики, угрюмые и бородатые мужики таежные. Приезжали на узеньких оленьих упряжках тунгусы и остяки. Все они отдавали Кузьме Кривому шкурки белок, песцов, серебристых лисиц, соболей. Взамен получали от него ханжу самогонную, порох, спирт, дробь и, опираясь на палки, уходили на лыжах обратно в тайгу.
Примечала Петровна, что, несмотря на пост и частые моления, трудники скитские, возвращаясь с реки -- с нельмой и муксуном -- приносили на кухню спиртной запах ханжи. Иногда припахивало ханжой и от Степана. Но боялась Петровна говорить с мужем. Спрашивала Матрену:
-- Как же это, Матренушка... грех ведь пить вино-то, пост великий!.. А от трудников самогоном пахнет... Какая же это праведность?
-- Ох-хо-хо... -- со вздохом отвечала Матрена, перемывая в кути посуду. -- Все грешны перед господом... Цельный день ведь они около прорубей... на дворе... на морозе!.. А мороз-то здесь лютый. Сама видишь -- птица на лету замерзает... Вот и грешат люди, душу отогреваючи...
Слушала Петровна объяснения Матрены и чувствовала, что в душу опять закрадывались сомнения и черные мысли. Вскоре стала она примечать, что вечерами уходила Матрена в келью отца Евлампия и подолгу там оставалась. А потом сама Матрена призналась Петровне, что живет она одновременно с Кузьмой и с Евлампием.
Ошеломленная Петровна спросила Матрену:
-- Где же, Матренушка, его праведность? Как же бог-то?
-- А ты, девонька, не смотри на это, -- отвечала Матрена. -- Он во грехе, он и в ответе... Смотри, сколько он молится. День и ночь с лестовкой ходит и молитвы творит... Сам говорит: "Не бойся, Матренушка, замолю все... твое и мое..."
-- А муж твой, Кузьма-то, знает об этом? -- спрашивала Петровна.
-- Конешно, знает, -- сказала Матрена, добродушно посмеиваясь.
-- И ничего? -- удивилась Петровна.
Матрена нахмурилась, вздохнула и заговорила уже с тоской в голосе:
-- Что поделаешь, Настасья Петровна... Отец Евлампий всему здесь голова -- на земле и перед господом. Поставил его господь бог над всеми нами... Ну и покоряемся все...
Старалась Петровна с головой уйти в работу. Между делом молилась по лестовке и строго выполняла скитские уставы. Но, помимо ее воли, все больше и больше раскрывалась перед ней скитская жизнь. Только теперь стала примечать Петровна, что при встречах с нею в ласковых взглядах старцев и трудников загоралась плотская похоть. Только теперь увидела она, что бегают за Матреной трудники, как собаки голодные; ловят Матрену в хлевах, во дворе, в пустой трапезной; бесстыдные слова ей говорят. Видела, что и Матрена не слишком-то строга к мужикам. Любит позубоскалить с ними. С хохотом от обнимок отбивается. Зато строго оберегали Матрену от чужих обнимок дьяк Кузьма одноглазый да уставщик отец Евлампий. Еще примечала Петровна, что поодиночке уходили трудники в тайгу на близлежащие займища, жили там по два-три дня, часто возвращались в скит избитые, в синяках.
Матрена рассказывала Петровне:
-- Васька... конюх-то... опять с фонарем под глазом пришел... На Криволожье гулял... у охотников... Должно быть, опять к Егоровой бабе ластился... Ну, и отделал его Егор... ужасти!.. Чертомеля... медведь... Егор-то... А бабу свою ко всем ревнует... Ну, чистая собака!..
По-девичьи краснея, Петровна спросила:
-- Почему они все такие, Матренушка?
-- Ха-ха-ха! -- озорно захохотала Матрена. -- Чудная же ты, Настасья Петровна... Не знаешь мужиков?.. Да они к дьяволу на рога полезут за бабой!.. А нас тут, баб-то, две на весь скит -- ты да я... Мужья оберегают нас... Вот и бегают трудники по заимкам... Вот и ходят с фонарями... Избитые!.. Мужики-то таежные на смерть бьют наших трудников. А им -- хоть бы что...
После рассказов Матрены тревога и страх не покидали Петровну ни днем ни ночью. Усердно молилась она богу. Избегала встреч с трудниками и старцами. Старалась поближе к Степану и к Матрене держаться.
А "дятел" опять долбил голову:
"Значит, и здесь то же самое... Значит, и сюда зря ехали..."