Глава 22
Старец Евлампий утром поднимался на ноги чуть свет и, несмотря на сорокаградусные морозы, умывался на дворе снегом; после того вынимал из-под аналоя четвертную бутыль, опрокидывал в свой большой рот пару чайных чашек ханжи самогонной или спирта разведенного, закусывал приготовленным Матреной лучком и черным хлебом и, накинув на широкие плечи легонький азям, шел в трапезную на общее моление и затем и на общую трапезу. После трапезы он облачался в черный тулуп и бобровую шапку; брал с собой лестовку, по которой отсчитывал на ходу молитвы и которую считали в скиту за признак его благочестия и власти; засовывал большой нож за голенище правого валенка и уходил из кельи во двор -- до следующего моления, до обеда.
По утрам первым его встречал и приветствовал во дворе дьяк Кузьма Кривой; протягивая вперед руки со сложенными чашечкой ладонями, он низко кланялся Евлампию и говорил:
-- Свет христов над святой обителью, отец! Благослови, владыко...
-- Господь благословит, -- отвечал Евлампий и, осенив Кузьму крестным знамением, совал ему свою волосатую руку для целования.
Такими же приветствиями встречали его старцы и трудники, которых он так же благословлял и совал руку для целования, а попутно и бранил за те или иные промахи в работе.
После обеда Евлампий обычно бродил по двору и вокруг скита до глубоких сумерек, изредка заглядывал в свою келью и снова опрокидывал чашку ханжи. Весь день толкался он около трудников -- на заготовке дров и леса, на дворе и на рыбалках. Везде сам следил за работой. И целый день гремела вокруг скита его густая брань.
Около пригонов отец Евлампий бранил бродягу, конюха Василия:
-- Васька!.. Почему худо глядишь, подлец, за лошадьми? Почему на копытах у лошадей аршин дерьма нарастил?
Бородатый бродяга-трудник косил на него волчьи глаза, молчал и часто и низко кланялся ему.
Евлампий потрясал огромным кулаком перед лицом конюха и грозился:
-- Морду расквашу, подлец!.. Языком заставлю облизывать копыта у лошадей... Слышишь?
Проходя мимо трапезной, Евлампий заглядывал на кухню. И здесь шумел:
-- Матрена!.. Почему переквасила вчера тесто?.. Чем кормишь трудников?.. Смотри у меня!.. Молодой-то стряпухе не шибко доверяйся...
А сам скользил загорающимися глазами по молодому и красивому лицу Петровны, по ее высокой груди и подумывал уже о том, как бы избавиться от Степана и приютить молодую трудницу навсегда в скиту.
Затем отвертывался, размашисто крестился и гудел:
-- Согрешишь с вами, окаянными!.. Спаси мя, царь небесный! Помилуй... Оборони...
Петровна видела и понимала взгляды отца Евлампия, тревожилась, горела лицом и отворачивалась от него в куть.
А Евлампий, сердито хлопнув дверью, уходил к реке, к прорубям, где возились трудники и старцы с сетями.
Заметив промороженные и прорванные вентеля, Евлампий кидался к пьяному труднику Фоке, хлестал его своими огромными ладонями по щекам и приговаривал:
-- Береги, сукин сын, скитское добро!.. Береги... береги!..
Фока покачивался от ударов и бормотал:
-- Прости... отец... Христа ради... прости, отец... прости...
Больше всего доставалось от Евлампия одноглазому Кузьме.
-- Кузьма! Мошенник! -- гремел Евлампий на дьяка. -- Почему худо подгоняешь чужеспинников?
Кузьма хитро мигал своим единственным глазом, кланялся Евлампию в пояс и с притворной улыбочкой и покорностью отвечал:
-- Не сердись, святой отец... ужо подтяну я их...
Заглядывая в амбары, где хранились разные припасы и пушнина, Евлампий громко кричал Кузьме, точно глухому:
-- Смотри у меня! Ежели какую порчу замечу в пушнине или припасы будут воровать трудники... голову оторву! Последний глаз вышибу!..
Кузьма улыбался и, кланяясь, тихо говорил:
-- Не беспокойся, святой отец... Все в порядочке... Все в целости и сохранности...
-- Овес-то приберегай... придерживай! Скоро придется пушнину в Нарым везти... Сам знаешь, сколько верст ехать... И все без дорог...
-- Знаю, святой отец. Приберегаю... и овес, и ячмень...
А лошадки у меня всегда в теле...
Сухое, остроносое и обветренное лицо Кузьмы, обросшее темной бородой, расплывалось в самодовольную улыбку:
-- Все заранее прикинуто, святой отец!.. Все в голове ношу... И за всем крепко смотрю... Хотя у меня и один глаз, да зорок, не надо и сорок!..
-- То-то! -- грозил кулаком Евлампий.
Однажды кинулся он на Степана с поднятыми кулаками:
-- Убью стервеца!..
Но Степан выхватил из-за голенища нож и, взмахнув им, предостерегающе крикнул:
-- Не лезь, отец... угомоню!
Не ожидавший такого отпора, Евлампий разжал кулаки и медленно опустил руки. С минуту молча смотрел он на крепкого ощетинившегося Степана. Потом вынул из-за валенка свой нож и, показывая его, вдруг густо захохотал, обнажая широкие и желтые зубы и обдавая Степана запахом ханжи:
-- Ха-ха-ха!.. дуралей!.. Видишь?.. Сам с этим хожу. Приколю, как поросенка... Дрыгнуть не успеешь!..
Не выпуская из рук своего ножа, Степан кривил рот в улыбке и с расстановкой говорил:
-- Ничего, отец... не сумлевайся... не промахнусь и я...
-- Ладно, -- буркнул Евлампий и, сунув нож снова за голенище валенка, шагнул к Степану и похлопал его по плечу:
-- Молодец, сукин сын... хвалю!..
Запахнув полы тулупа и засунув руки в рукава, он повернулся и зашагал к крутому берегу, по направлению к скитским воротам.
С этого дня Евлампий круто переменился. Говорил со Степаном почти как с равным.
В субботу повел его с собой в баню и приказал Кузьме выдавать Степану каждодневно лишнюю чашку ханжи.
В бане оба они с Евлампием три раза залезали на полок и три раза парили друг друга веником. Когда Степан парил Евлампия, тот красный, как вареный рак -- крякал и приговаривал:
-- Молодец, Степан!.. Молодец... Хорошо паришь!.. Хорошо и оберегать себя умеешь... Люблю людей, которые силенку и отчаянность имеют... Молодец!.. Хорошо...
-- А как же, -- спокойно отвечал Степан, нахлестывая веником его огромную красную тушу. -- В Сибири без ножа да без опаски дня не проживешь!.. Сторона-то какая?.. Варначья!..
Три раза они оба спрыгивали с полка, выбегали голые на двор, валялись в снегу и снова возвращались в баню и парились на полке.
От лишней чашки ханжи Степан отказался. Не любил зря прикладываться к хмельному.
А некоторые трудники говорили Степану:
-- Ты с отцом Евлампием-то дружи, а нож за голенищем всегда наготове держи.