Глава 25
Два дня шумели и упирались белокудринцы -- не хотели выбирать сельский комитет. Только после того, как старшина заверил мужиков, что в этом году не будет сбора податей, только после этого выбрали в комитет старосту Валежникова, дегтярника Панфила Комарова, мельника Авдея, богатея Гукова и старика Павла Рябцова.
Городские гости вместе со старшиной уехали дальше -- в переселенческие поселки. А белокудринцы разъехались по лугам -- покос доканчивать. Но не успели сено в стога сметать, как стала поспевать рожь -- страда началась. После того надо было пары перепахивать -- землю под озими готовить. А там и молотьба подоспела. Некогда было про революцию да про свободу думать. Только к покрову и вспомнили.
В этом году ровно неделю праздновали покров. Неделю ходили пьяными ватагами мужики по деревне с красным флагом. Пели песни, кричали "ура". Парни тоже пили ханжу самогонную и раза два драки из-за девок устраивали. Только Ширяевы не очень приметно праздновали покров. Дед Степан под старость стал воздерживаться от хмельного. Демьян с женой Марьей совсем не пили, а у Павлушки этой осенью неприятность приключилась: дочка Афоня-пастуха, Параська, забеременела.
В эту осень Параська на посиделки не ходила -- дома пряталась от людей.
Около Павлушки, на радость матери, увивалась Маринка Валежникова. А у Маринки старалась отбить Павлушку Дарья Ермилова.
Вечерами темными Параська ловила Павлушку на гумнах и на водопое. Плакала, приставала к нему:
-- Что я буду теперь делать, Павлуша?.. Ну, скажи хоть словечко!
Павлушка отводил глаза от ее взбухшего живота и растерянно бормотал:
-- Что плакать раньше время-то... Подумать надо... Слезами не поможешь...
В голосе Параськи звучало безысходное отчаяние:
-- Куда я с брюхом-то?.. Куда?.. Павлуша?..
Павлушкино сердце сжималось от жалости к Параське.
Но не знал он, что делать. Смущенно бормотал:
-- Погоди... Ужо поговорю я... с мамкой... али с бабушкой.
Но нельзя было Павлушке и заикаться перед матерью о женитьбе на Параське. Бабка Настасья говорила уже об этом.
Взбешенная Марья три дня бранилась и злобно выкрикивала:
-- Своими руками разорву стервеца! Не допущу до женитьбы на сучке брюхатой!.. Варнак!.. Мошенник!.. Осрамил нас на всю деревню... С кем связался? С потаскухой оборванной... Господи! До чего дожили!.. Какую стыдобу наложил на всю семью...
Павлушка прятался от матери. Днем на дворе и на гумнах терся -- около отца и деда Степана. Отец всегда был молчалив. А дед Степан делал вид, что ничего не знает про дурную славу Павлушки. Бабкиного ворчанья Павлушка не боялся. Старался мать задобрить: таскал в избу дрова и воду, поил скотину, первым поднимался чуть свет на молотьбу. А вечером убегал на посиделки. Около парней да около девок хотел заглушить стыд в душе и вину свою перед Параськой. Но не знал -- что делать и как дальше ему жить. Чувствовал, что надо бы ему все-таки к матери обратиться, но боялся, и разговор с матерью все откладывался.
Параськино житье было хуже.
Лишь только стали на деревне примечать, что Параська забеременела, парни высмолили у Афони ворота и ставни.
В этот день Афоня с горя напился пьяным, поздно вечером пришел домой, сел за стол и до полночи плакал.
А Олена в этот день избила Параську до синяков.
Ребятишки деревенские при встречах с Параськой озорно кричали:
-- Чо, Парася, пухнешь?!
Глотая слезы, Параська пряталась от людей.
Несмотря на тягость Параськину, Олена ярилась над нею чуть не каждый день. Била кулаками и злобно приговаривала:
-- Вот тебе... вот... вот... потаскуха ты подлая!.. Лихоманка!.. Стерве!.. Вот тебе, вот!..
Уберегаясь от ударов, Параська загораживала руками лицо и живот. Пылала малиновыми щеками. Глотала подступавшие к горлу слезы. Но молчала. Знала, что надо молчать. Надо все перенести.
Часто Афоня, не вытерпев, кидался с кулаками на жену:
-- Ты что, сдурела, мать честна!.. Перестань, подлюга! Самое убью... Перестань!..
Толчками отбивал Олену от Параськи.
Олена бросалась в куть и громко выла.
Параська молчала.
По-прежнему ловила она Павлушку на гумнах и за углами. Изливала перед ним свое горе, допрашивала:
-- Павлуша?.. Куда мне деться?.. Что делать?..
И по-прежнему Павлушка растерянно бормотал в ответ:
-- А я почем знаю... Кабы волен я был...
-- Скоро родить мне, Павлуша.
-- Ну... и... роди...
-- А кто кормить будет... ребенка-то?
Павлушка молчал.
Параська ныла:
-- В синяках я вся, Павлуша... Ужо... рожу... тогда совсем убьет меня мамка...
-- А ты не давайся, -- тихо говорил Павлушка, желая хоть чем-нибудь утешить Параську. -- Что она... мать-то твоя... сдурела?..
Параська сдерживала подступающие к горлу слезы и тихо роняла слова:
-- Что я с ней... сделаю... Кабы не тятька... убила бы она меня... давно...
Охваченный отчаянием, однажды Павлушка жестко бросил в лицо Параське:
-- Будет ныть-то... надоело!.. Раньше надо было думать... -- Круто повернулся и, хрустя валенками по снегу, быстро ушел от Параськи.
Оцепенела Параська от ножовых Павлушкиных слов. На короткий миг растерялась. В голове ее мелькнуло: "Побегу к речке и брошусь в прорубь, под лед..." Но неожиданно почувствовала она толчок в животе, под сердцем и очнулась. "Нет, -- подумала о ребенке, -- для него я все переживу". Чувствовала, что одной придется переживать свое горе, что надо железными клещами зажать сердце в груди. Но, порой, не хватало сил. Тянулась к людям. Искала поддержки. Как-то днем встретилась на задворках с бабкой Настасьей. Ей пожаловалась:
-- Тяжелая я, бабушка... на сносях.
-- Вижу, касатка, -- участливо ответила ей бабка Настасья. -- Вижу...
Сквозь слезы Параська сказала:
-- От вашего Павлуши... бабушка... Его... ребенок...
Бабка Настасья погладила ее по голове и, чувствуя, как сжимается ее старое сердце от горя и от обиды за Параську, ласково заговорила с ней:
-- Чую, касатка... чую!.. Выкармливала я его... варнака... не меньше матери родной... Уму-разуму учила... Да, видно, все они -- мужики -- одинаковые... Все варнаки, все змеи подколодные!.. Ох-ох-ох... горюшко бабье...
Параська заплакала:
-- Пропала я, бабушка... пропала...
Бабка Настасья стала утешать ее:
-- Не плачь, касатка, не пропадешь... Ужо поговорю я с ним... с варнаком... А ты не плачь... Мир не без добрых людей... Как-нибудь справишься со своим бабьим горем... Не убивайся так...
Обнимая плачущую Параську, гладила она ее своей старой, шершавой рукой по мокрому лицу:
-- Парасинька... Голубушка моя сизокрылая... Заставила бы я его жениться на тебе... Заставила бы!.. Да сноха Марья пошла насупротив тебя... Ей хочется женить Павлушку на Маринке Валежниковой... А мое сердце к тебе лежит, касатка моя... Ужо поговорю я с ним.
-- Ничего не получится, бабушка, -- с тяжелым вздохом проговорила Параська. -- Павлуша разлюбил меня. Я это давно почуяла... И ждать да терпеть я уж больше не могу... Видно, конец пришел... Разлучила нас злодейка Маринка... На ее богачество польстился Павлуша...
-- Нет, касатка, -- перебила ее бабка Настасья, -- я лучше тебя знаю внука... Любит он тебя... Любит!.. Да запутался он... сбился с пути... А ты, касатка, потерпи... все перенеси...
-- Не могу, бабушка.
-- Коли любишь, все сможешь... и все перенесешь...
Бабка Настасья помолчала и твердо сказала:
-- Чует мое сердце: рано ли, поздно ли, а вернется он к тебе... и женится на тебе...
Параська верила каждому слову Настасьи Петровны. Охваченная радостной, но почти несбыточной надеждой, она ухватилась за бабкину руку и, глядя ей в лицо, воскликнула:
-- Неуж это может когда-нибудь сбыться, бабушка Настасья?
-- Сбудется, касатка... Сбудется... Знаю я его... Это мать его... Марья мутит его... Ужо еще раз поговорю я с ним и с Марьей...
* * *
Оставаясь наедине с Павлушкой, бабка Настасья жестоко ругала внука:
-- Погоди, варнак... отольются тебе девкины слезы!.. Отольются!.. Змей ты подколодный!.. Разбойник таежный!.. Погоди ужо... погоди...
Истерзанный стыдом, досадой и жалостью к Параське, Павлушка оправдывался:
-- Что ты ворчишь-то, бабуня!.. Разве нарочно я... Разве я думал, что мать не разрешит жениться на Параське?.. Сам не рад...
Бабка стучала клюшкой об пол:
-- Иди, варнак, к матери!.. Пади на колени... Проси, чтобы дозволила венцом девкин грех прикрыть.
Павлушка ворчал:
-- Так она и дозволила! Говорила ведь ты с ней сама! Говорил и я... А у ней одни слова в ответ мне: "Убью варнака!" Брось, бабуня... Не трави... Без тебя тошно...
Досадливо махал он рукой и убегал от бабкиной ругани.
О другом думал Павлушка. Боялся, как бы не случилось такого же греха с Маринкой Валежниковой. В эту осень уговорил отца раньше всех в урман идти -- на промысел. Думал хоть на время от худой славы укрыться.
По первой пороше пошли урманить трое -- с отцом и с Андрейкой Рябцовым.
Вскорости и другие мужики потянулись в тайгу.
Опять опустела деревня.