Глава 26
К рождеству погода установилась. В самые праздники дни стояли солнечные и морозные, а ночами дул небольшой северный ветер, небо блистало яркими звездами. Сбросившая с себя снежные хлопья, как будто поредевшая и почерневшая тайга тихо шумела.
В эти дни по таежным еланям и тропам от таежных заимок скользили к скиту на лыжах мужики и бабы; из далекой тундры приехали на оленях тунгусы и остяки. Приехали на веселое русское богомолье и на торг.
В первый день рождества скитское богослужение было долгое и торжественное. Молельня была переполнена народом. Вместе со старцами, трудниками и русскими заимщиками молились приехавшие тунгусы и остяки. Все усердно крестились на медные образки, и каждый -- в молитвах своих -- просил бога о даровании всяких благ.
После моления все двинулись к трапезной. Но сени, ведущие в трапезную и в кухню, оказались запертыми, а у дверей стояли дьяк Кузьма, трудник Фалалей и конюх Василий. Кузьма махал руками и кричал подходившим людям:
-- Остановитесь, братие! Остановитесь! На минутку!.. Я вам сейчас обскажу, какой ныне будет порядок... Остановитесь...
Когда люди сгрудились толпой около сеней, Кузьма разъяснил новый порядок отпуска хмельного и продуктов -- для разговенья:
-- Отец Евлампий распорядился так: сейчас каждый из вас будет по очереди подходить ко мне и получать бесплатно от скита по одной чашке браги и по чашке ханжи. Можете тут же и выпить бражку и ханжу. Потом будете делать мне заказ: кому и сколько требуется ханжи или браги для обеда, сколько требуется пирогов, хлеба и разной закуски. За все будете платить мне либо деньгами, либо шкурками зверя. Понятно?
После небольшого молчания раздались негромкие голоса из толпы:
-- Значит, ныне бесплатно будет нам только по одной чашке браги и ханжи?
-- А почему раньше давали немного, но бесплатно и закуску?
Кузьма разъяснил:
-- Нынче обитель не может вдоволь напотчевать всех бесплатно, братие, нынче у обители во всем большая нужда, во всем нехватка. Не можем мы много давать закуски бесплатно. Получите бесплатно только по одной чайной чашке бражки и по одной чашке ханжи. За все остальное придется платить.
Кузьма помолчал и крикнул громко в толпу:
-- Братие!.. Это будет ваша первая жертва во имя святой обители, во имя господа нашего Иисуса Христа!.. А мы, взамен того, будем молиться за вас денно и нощно!.. Поняли?..
Из толпы еще кто-то крикнул:
-- А как же быть трудникам?
-- С трудников ничего не требуется, -- ответил Кузьма. -- Трудники -- свои люди. Им все бесплатно... Потому, все они работают на святую обитель... И все молятся за всех верующих христиан...
Кто-то нетерпеливо перебил Кузьму:
-- Да ладно, Кузьма!.. Давай, отпускай!..
-- Значит, поняли? -- спросил Кузьма, добродушно посмеиваясь.
-- Понятно! -- закричали со всех сторон. -- Поняли!
-- Открывай дверь!
-- Выдавай посуду!..
-- Отпускай!..
Кузьма открыл дверь, отступил вместе с Фалалеем и Василием за порог, в сенцы, где приготовлены были одна бочка браги и одна бочка ханжи, несколько противней с разными пирогами и несколько корзин с посудой. Около пирогов стояла Матрена.
Кузьма приглашал:
-- Пожалуйте, братие! Подходите!..
Развязывая на ходу мешки и кошельки, которые были набиты шкурками битого зверя, люди стали напирать вперед, к двери. Первым подошел к Кузьме со своей женой заимщик Михаил Потапыч Ковригин.
Кузьма выдал им по чашке ханжи и поздравил:
-- Значит, с праздничком христовым, Михайла Потапыч! Пейте во здравие...
Кузьма и его жена перекрестились.
-- И вас с праздничком, Кузьма Ларионыч!
-- С рождеством христовым, Кузьма Ларионыч!
Когда они выпили по чашке ханжи и по чашке браги, Кузьма спросил заимщика:
-- А на гулянку сколько и чего возьмешь, Михайла Потапыч?
Ковригин почесал за ухом. Деловито сказал:
-- Давай, пока, две бутылки ханжи и жбан браги. -- Он повернулся к жене и спросил ее: -- Хватит, поди? Как думаешь?
-- Выпивки, пока, хватит, -- ответила его жена. -- Вот хлебца бы... пирожков бы... на двоих...
Кузьма отпустил им ханжи и браги, а Матрена -- по большому ломтю хлеба и по большому куску пирогов -- с грибами и с брусникой. Кузьма взял за все десять шкурок белок и, сказав, что закуску они получат в трапезной, пропустил их в сенцы:
-- Проходите в трапезную. Сами выбирайте там себе-место. Только под образами не садитесь. Под образами сядет отец Евлампий. Он будет благословлять трапезу.
Следующим подошел остяк.
Кузьма пошутил над ним:
-- Ну, а тебе чего надо, нехристь?
Остяк так же шутливо ответил:
-- Какой нехлист?.. Чего влешь, Куська! Моя клещена. Моя зовут Семка. Вот смотли! -- и он быстро вытащил из-под малицы медный крестик и еще раз сказал: -- Вот!.. Давай хана, давай блага...
А толпа сзади напирала, люди кричали:
-- Поскорее там, Кузьма!
-- Душа изболелась!..
-- Поскорее отпускай!..
Но Кузьма и так торопился.
И чем больше пропускал он людей в трапезную, тем выше и выше росла в сенцах, сзади Кузьмы, гора шкурок белки, среди которой виднелись и колонки, и рыжая лисица. Шкурки дорогого зверя охотники придерживали.
Расплачивались пока мелким и недорогим зверем. Наконец Кузьма пропустил в трапезную последних зверобоев и, забив деревянные пробки в бочки с брагой и ханжой, велел Матрене и трудникам прибрать в сенцах лишнюю посуду и корзины.
Уходя, он сказал им:
-- После заходите в трапезную на пированье. Да скажите брату Степану и Петровне: пусть и они идут на разговенье-то... Где они там?
Пестро одетые люди, в большинстве мужики и несколько баб, с трудом разместились в просторной трапезной за четырьмя большими столами. Тунгусы и остяки сидели в малицах и унтах, трудники -- в легоньких азямах, бабы -- в кацавейках и шабурах, только старцы были в белых холстах.
Евлампий, сидевший под образами, благословил трапезу.
Все жадно набросились на еду.
Ели пироги с рыбой, пироги с солеными грибами, с луком, с картошкой, с брусникой, все это запивали хмельной брагой да ханжой самогонной.
Сегодня Евлампий разрешил всем курить. Трубки, привезенные остяками, тунгусами и русскими заимщиками и охотниками, набитые крошеным листовым табаком, переходили из рук в руки. Трапезная наполнилась табачным дымом, запахом самогона, солений и лука и разноязычным гомоном.
Так пировали до полдня.
В полдень снова молились. И опять продолжали гульбу.
Старцы и дьяк Кузьма, тут же за столом, торговали пушнину у тунгусов, остяков и у русских заимщиков и охотников.
По столу и по полу шлепали карты, шуршали бумажные деньги, звенели медяки и серебро. Шкурки битого зверя переходили из рук в руки, в обмен на ханжу и на брагу.
Кузьма собирал их вязанками и складывал в скитские амбары.
Из общего шума то и дело выделялись крики тунгусов и остяков.
-- Кузека! Кузека! Мая песеса дает, твоя хана дает!..
-- Куська! Твоя хана, моя лиса...
-- Кузека! Мая белка дает...
Хрипло кричали русские заимщики и охотники:
-- Кузька! Получай дюжину белок!.. Гони жбан браги...
-- Кузьма!.. Желаешь получить колонка?.. Давай бутылку самогона.
Бабы обнимались и визжали свое:
-- Матреша!.. Милая моя!.. Гуляем!..
-- Гулям, девка... и не говори...
-- Их ты!.. Завей горе веревочкой!..
-- Матреша!.. Выпьем?..
Пировал в этот день и бледнолицый Борис. Слабый к вину, он вскоре захмелел и стал шуметь.
Раскрасневшийся от хмельного, но все еще крепкий в себе, Евлампий попробовал успокоить его:
-- Брат мой во Христе Борис... перестань!.. Не подобает труднику святой обители кураж перед людьми выказывать... перестань!.. Слышь, Борис?
Борис то и дело вставал за столом на ноги и, покачиваясь, кричал:
-- А ты кто такой?.. Евлампий! Кто ты такой?.. Какое право ты имеешь... чтобы запрещать мне?.. Какое?..
Сдерживая гнев, Евлампий так же громко отвечал ему:
-- Я есть пастырь стада господня!.. Брат Борис... остерегись шуметь!.. Самим господом Иисусом Христом поставлен я над вами... через апостолов... через отцов церкви...
-- Врешь, ты сатана! -- перебил его Борис, размахивая руками. -- Ты такой же обманщик, как все попы... всего мира... и всех религий!.. Ты такой же кровосос и насильник, как всякий царский чиновник!..
-- Борис! -- густо заревел побагровевший Евлампий в вскочил на ноги. -- Остерегись, богохульник!.. За что срамишь меня?.. Кто здесь камень и утверждение?..
Возвышаясь над столом огромным белым и волосатым великаном, Евлампий трясся от ярости, но сдерживал себя.
Глаза его горели. Широкая борода подпрыгивала.
-- Борис! -- кричал он, задыхаясь от злобы. -- Уйди!.. Сию минуту уйди!.. Слышь? Порешу я тебя... слышь, Борис?!. Замолчи... и уйди...
Кузьма Кривой кинулся к Борису и стал его тянуть из-за стола, уговаривая:
-- Уйди, брат Борис... уйди... худо будет... Знаю я отца Евлампия. Укокает он тебя...
Но Борис упирался и кричал:
-- Врет, сукин сын, обманщик!.. Не смеет он меня тронуть!.. Вре-ет!.. Не смеет...
На помощь Кузьме подоспели двое трудников. Почти силой вытащили они Бориса из трапезной. Надели на него полушубок и шапку и толкнули через сенцы в кухню.
Долго сидел и качался Борис над столом в пустой кухне. Прислушивался к шуму, доносившемуся через сенцы из трапезной.
Смотрел пьяными глазами на слабый огонек потрескивающего сальника и молчал.
В кухне, на полатях лежала Петровна. Она залезла туда сразу после утреннего разговенья. Лежала, думала свою последнюю и трудную думу. Когда Борис ввалился в кухню, она затаилась на полатях. Но подступил кашель и выдал ее.
Борис поднял кверху пьяное лицо.
-- Женщина! -- крикнул он. -- Ты спишь?
Петровна еще раз кашлянула. Но молчала.
-- Женщина! -- снова позвал Борис и продолжал заплетающимся языком: -- Ты молчишь?.. Да... ты молчишь... потому что ты раба! Ты -- бесправное существо!.. Слышь, женщина?! Ты... р-раб-ба!..
Петровна молчала. Старалась понять и уловить смысл того, что говорит пьяный трудник.
А Борис вышел уже из-за стола на середину кухни. Покачивался и кричал, обращаясь к полатям и размахивая руками:
-- Д-да, женщина... ты раба! Такие же безгласные и бесправные рабы... твои братья и сестры... А может быть, ты спишь?.. Да, да... ты спишь. -- Он постоял, помолчал, глядя в пол, и, вскинув голову к полатям, вновь громко заговорил: -- А знаешь ли ты, женщина, что все мы спали? Да... спали!.. Н-но... в-вот... кучка героев проснулась... Кучка героев бросила вызов всем: царю, богу, самому небу! Знаешь ли ты, женщина... что... мы восстали за землю... и за народную волю... Н-но... нас раздавили! Д-да... Нас раз-дави-ли-и! А мы... вновь восстанем! Восстанем из праха!.. И мы победим!.. Слышишь, женщина? Мы победим!.. Д-да... поб-бед-им!.. Мы разобьем цепи рабства... Мы разрушим царство неволи!.. Мы опрокинем престолы царей и ложных богов!.. Мы освободим народ от вековечной неволи!.. Мы освободим и тебя, женщина!.. Да, да-а!.. А как же! Освободим и тебя... Слышишь, женщина?
Борис перестал размахивать руками. Смотрел пьяными глазами на полати и ждал отклика на свою речь.
Но Петровна по-прежнему молчала.
Борис постоял, качаясь взад-вперед. Прислушивался к тишине кухни и к гомону, доносившемуся из трапезной.
-- Ты спишь, женщина, -- пробормотал он. -- Все спят. Долго будут спать, черт возьми! И никто меня не поймет... Н-да-а... Н-не поймут...
Потом вдруг он рванулся к двери и закричал:
-- Н-нет!.. Врешь!.. Меня поймут! Поймет ветер таежный!.. Поймут небо и звезды... Я буду говорить с ними... Я буду петь!.. Да, да... я буду петь!.. А вы все идите к чертовой матери!..
Покачиваясь, он вышел из кухни в сенцы. Похрустывая валенками по снегу, прошел мимо окон во двор. И вскоре там, за углом избы, в морозной тишине раздался его хмельной, но красивый, бархатный голос:
Н-не-ет... за тебя молиться я н-не мо-ог,
Держа венец над головой тво-е-ею...
Страдал ли я, иль просто изнемог.
Тебе теперь сказать я не суме-ею...
Петровна слышала, как ходил он где-то сзади избы и пел свою жалостливую песню. Она лежала на полатях, поджидая Степана, убиравшего скот; перебирала в уме малопонятные слова Бориса; старалась разгадать их смысл, но толком ничего уяснить не могла. Борис как будто жалеет простой народ и ее жалеет: как будто он собирается кого-то освобождать и ее хочет освободить. Но от кого и от чего здесь, в тайге, освобождать людей? Ведь царской власти, царских слуг здесь нет. Неужели он думает освободить людей от власти Евлампия? Понимала Петровна, что это хмель развязал язык странного трудника. Но боялась -- не собирается ли Борис посягнуть на власть всесильного старца: ведь об этом уже идет слух не только в скиту, но и по таежным заимкам. Боялась, как бы не произошло в скиту кровавого побоища. Знала, что Евлампий не остановится ни перед чем. Страшилась -- как бы не втянули в это дело и Степана. Весь день, до самого прихода Бориса в кухню, лежала Петровна на полатях -- опустошенная, окоченевшая. А после того, как пожалел он ее, какое-то странное тепло ударило в ее голову и разлилось по всему телу. И стало Петровне как будто легче дышать и думать о своем горе. Слышала она, что где-то за избой все еще ходит, поет и плачет Борис:
Но за тебя молиться я не мо-ог.
Держа венец над головой тво-е-ею...
И Петровне самой захотелось еще раз поплакать.
Но горе высушило ее слезы.
Слез не было.
А из трапезной доносился галдеж и другая пьяная песня -- это была песня старца Евлампия. Хриповатым низким басом Евлампий пел:
Отцовский дом спокинул я-а-а.
Травой он зарастет-о-от...
Облокотившись на стол и обняв руками свою взлохмаченную голову, он поднимал голос все выше и выше и, не глядя ни на кого, выл на всю трапезную:
Собачка бедная моя-а-а
Завоет у ворот...
Песня Бориса во дворе уже оборвалась. Петровна слышала, как он прошел обратно мимо окон, к сенцам. Думала, опять полезет в кухню. Но Борис пошарил руками стены в сенцах и, нащупав дверь, вошел в трапезную.
Не раздеваясь, он прошел в правый угол, к столу, где сидела рядом с остяками Матрена.
-- Братец!.. Братец! -- закричала пьяная Матрена, усаживая около себя Бориса и подставляя ему деревянную чашку с брагой. -- Выпей, братец... за меня выпей... за простую бабу!..
Борис взял чашку и отпил из нее почти половину. Вторую половину предложил выпить Матрене -- за него. Матрена выпила, обняла Бориса и поцеловала в щеку. Борис склонился к ее голове и стал нашептывать ей на ухо.
Матрена закидывала голову назад и хохотала.
В трапезной было по-прежнему накурено, пахло самогоном и соленьями, стоял пьяный, разноголосый гомон.
От одного стола неслись голоса остяков и тунгусов:
-- Кузька! Кузека! Мая песеса... твоя хана дает?
-- Куська! Мая беляка, беляка... твая хана...
Кузьма забирал шкурки песцов и белок, ненадолго исчезал с ними я возвращался с четвертной бутылью самогона.
Наливал из нее по одной чашке самогона тем, кто отдавал ему либо пару песцов, либо десяток белок.
За другим столом бородатые охотники пили и играли в карты, пьяно выкрикивая:
-- Бубны козыри!
-- Замирил!
-- Крою!
Две группы мужиков играли в карты даже на полу, между столами.
За третьим столом из пьяного галдежа мужиков по-прежнему выделялись визгливые голоса баб:
-- Аннушка! Аннушка! Выпьем?
-- Матренушка, мила моя, гуляем!
-- Гуляа-ам!
За четвертым столом, поднимая чашки с хмельным, кричали заимщики, скитские, трудники и старцы:
-- Михал Потапыч! Михал Потапыч! Чекалдыкнем?
-- Дербалызнем, Вася!
-- Кирилл Яковлич! За твое здоровьице... Слышь? За твое-о-о!
-- И за твое, куманек! За твое!..
-- Отец Варлаам! Ужо помолись за нас грешных, а мы за тебя выпьем...
-- Помолюсь, братие, помолюсь!.. Пейте... и я с вами...
-- И я, отец!..
-- И я-а-а!..
За этим же столом сидел под образами Евлампий. Он был изрядно пьян и на него никто уже не обращал внимания.
Держась руками за голову и глядя в одну точку ничем не покрытого стола, он продолжал петь свою песню, позабыв про свой сан, а думая лишь о том, что возникало в его пьяной голове и выливалось затем в слова грустной песни.
-- Не быть мне в той стране родно-о-ой, -- запевал он на низких тонах и, поднимая постепенно голос все выше и выше, гремел на всю трапезную:
-- В которой я рож-де-о-он...
Затем почти с отчаянием ревел:
-- А жить мне в той стране чужо-о-ой, -- и заканчивал, снижая голос до тихого и густого баса:
-- В которую осужде-о-он...
Закончив песню, Евлампий уронил на стол свои огромные кулаки, взял со стола чашку с ханжой и, отпивая из нее глотками самогон, уставился на Бориса и Матрену глазами, налитыми пьяной злобой.
Когда хохочущая Матрена поднялась из-за стола и, обнявшись с Борисом, вышла из трапезной, Евлампий тоже встал и, не одеваясь, вышел вслед за ними.
В темных сенцах он постоял -- упершись руками в косяки, глядя в открытую дверь и тяжело переводя дыхание. Потом вдруг рванулся через порог во двор и быстро пошел по дорожке, пошатываясь, но все быстрее и быстрее, нагоняя обнявшихся и хохочущих Матрену и Бориса.
И не успели они расслышать хруста шагов позади себя, как над головой Бориса прохрипел неузнаваемый голос Евлампия:
-- Постой... Борис!..
Матрена испуганно шарахнулась от Бориса в сторону и, запнувшись за свою длинную юбку, повалилась в сугроб.
Борис неуклюже обернулся назад. Но в тот момент, когда он повернул свое лицо к старцу, Евлампий взмахнул рукой с зажатым в кулаке длинным ножом. Метил в шею -- ударил в плечо. Борис зашатался и, взмахнув руками, упал в сугроб рядом с Матреной.
-- Караул! -- завыла Матрена, увидевшая рукоятку ножа, торчавшую в плече Бориса. -- Кара-у-ул!
Точно белое привидение, чуть-чуть пошатываясь, огромный Евлампий зашагал обратно к трапезной и скрылся в сенцах.
-- Спаси-те-е! -- кричала Матрена, поднимаясь на ноги. -- Помоги-и-ит-е!
На ее крик выбежали из трапезной дьяк Кузьма, конюх Василий и один из заимщиков.
-- Что такое? -- спрашивали они, направляясь к Матрене.
-- Что случилось?
Указывая рукой на лежащего в снегу Бориса, задыхаясь, Матрена хрипло проговорила:
-- Отец Евлампий... зарезал Бориса... Вот -- смотрите!..
Борис, медленно шевелясь, пытался подняться на ноги.
-- Нет, врет, сукин сын... -- тихо отозвался он на слова Матрены. -- Не зарезал, а только ранил... Помогите, братцы...
Кузьма первым подбежал к Борису, первый увидел рукоятку ножа, торчавшую в полушубке Бориса, и, сразу поняв, что тут произошло, вырвал из полушубка нож и погрозил им жене:
-- Я тебе покажу, сука! Ужо поговорю с тобой...
Он переглянулся с Василием, покосился на заимщика и, обращаясь к конюху, тихо спросил его, кивая на Бориса, вокруг которого темным пятном расплывалась по снегу кровь:
-- Что будем делать с ним?
Конюх тоже покосился на заимщика и не особенно твердо молвил:
-- Надо бы помочь... человек ведь...
Сразу изменив тон, Кузьма сказал Василию и заимщику:
-- Берите его, братцы, осторожно... Тащите легонько в баню...
И опять повернулся к жене:
-- А ты, корявая сука, живым манером принеси сальник и какую-нибудь холстину, либо чистое полотенце. Да поскорее!.. Убью, стерву!..
Матрена побежала к кельям.
Взяв Бориса под руки, заимщик и конюх повели его в баню.
Слегка отрезвевший Борис шел и поругивался:
-- Тише, дьяволы!.. Больно!.. Тише, сволочи!.. Медведи...
Его привели в темную, но теплую баню... Усадили на скамью.
Вскоре туда же пришла Матрена, принесла ведро воды, два полотенца и сальник. От кремня зажгли фитилек сальника и раздели Бориса.
Кузьма осмотрел кровоточащую рану -- была задета плечевая кость.
Недолго раздумывая и не обращая внимания на стоны и ругань Бориса, мужики быстро промыли и туго забинтовали ему не только рану, но и все плечо.
Борис попросил принести еще либо ремень, либо третье полотенце, чтобы привязать ему руку к туловищу.
Когда Матрена пошла за полотенцем, Кузьма мигнул заимщику Ковригину:
-- Выйдем, Михайла Потапыч...
На дворе он тихо заговорил с бородатым заимщиком:
-- Видишь, дело-то какое, Михайла Потапыч?.. Понятно тебе?
-- Понятно, -- так же тихо ответил Ковригин.
-- Человек-то этот из образованных, -- продолжал Кузьма. -- Политик... По всему видать, нужный!.. А жил он у нас проездом... Ежели сейчас не спасти его... отец Евлампий... так или иначе... прикончит его... Понял?
-- Понятно, -- повторил заимщик, глядя себе под ноги.
-- Ну, значит, запрягай своего коня и забирай брата Бориса с собой. Пусть он недельку полежит у тебя на заимке, поправится. А там он уж сам скажет тебе, куда его доставить. Согласен?
Ковригин почесал пальцами бороду и ответил:
-- Придется взять... Человек ведь... Да еще вон какой!..
-- Только держи его, Михаила Потапыч, под секретом. Ежели кто посторонний увидит и спросит, скажешь: дескать, проезжий... заболел по дороге... и все!
-- Понимаю...
-- Ну, значит, иди и запрягай, а я пошлю тебе на помощь Василия.
Ковригин пошел к навесам, Кузьма негромко крикнул ему вслед:
-- В трапезную не заходи!.. А бабу твою завтра я самолично доставлю тебе на своем коне.