Глава 2
Всем миром -- от старого до малого -- захлебывались белокудринцы радостью неуемной, встречая партизан и радуясь избавлению от колчаковни.
Всем миром вышли на другой день провожать за деревню тех партизан, которым надо было к своим дворам ехать -- в Чумалово и в переселенческие поселки.
Опять кричали "ура".
А потом Сеня Семиколенный и Афоня Пупков бегали по деревне, мужиков и баб на митинг собирали.
-- Теперь все идите! -- веселым тенорком выкрикивал Сеня. -- Советская власть всех поравняла: мужиков и баб. Теперь все голос имеют...
Афоня по-своему приглашал:
-- Идите все, -- говорил он. -- Всех велено звать! Чтобы бабы от мужиков не отставали...
И бабка Настасья ходила с клюшкой по деревне -- тоже баб зазывала на митинг:
-- Вот, бабоньки... дождались и мы своих правов... Пойдемте! Про Советскую власть будут обсказывать... и про нас...
-- Что про город-то говорят партизаны? -- спрашивали ее бабы. -- Павел-то ваш что говорит?
Бабка мотала головой и разводила руками. И всем одно твердила:
-- И-и, бабоньки-и!.. Не обскажешь новостей-то... Ужо идите да сами послушайте... Одно всё партизаны говорят: теперь сами себе хозяева, сами и устраиваться станем.
Бабам хотелось узнать поподробнее, что дает Советская власть. Но бабка Настасья скоро уходила и на ходу кидала:
-- Некогда... к Козловым бегу. Идите, бабы, послушайте...
Митинг назначен был в самом большом доме -- у кержака Гукова. Но и этот дом не мог вместить всех желающих послушать партизан. Многие остались во дворе и на улице -- под окнами Гуковского дома. Пришли на митинг и богатей белокудринские во главе со старостой Валежниковым. Они успели уже поговорить между собой о предстоящих выборах в Совет и своих кандидатов приготовили.
Пробрались в дом и ребятишки деревенские. В горнице гуковского дома вдоль стен -- на лавках и вокруг большого стола -- на скамейках расположились обветренные и обросшие бородами партизаны. Около каждого из них торчало дуло винтовки. Несмотря на кержацкий запрет, почти все дымили трубками.
Из-за стола поднялся дегтярник Панфил Комаров с трубкой в зубах. Он снял папаху, медленно обвел простоватыми серыми глазами толпу мужиков и баб, положил на стол трубку и заговорил густым и тягучим голосом:
-- Товарищи! Объявляю первый советский митинг деревни Белокудриной открытым.
Говор во всех комнатах быстро умолк.
Панфил продолжал:
-- Прошу товарищей назначить президиум. Такой порядок заведен во всей Советской республике... чтобы для ведения митинга и для порядка. Прошу назвать кандидатов.
Не поняли белокудринцы, чего требует от них дегтярник Панфил. Молчали сконфуженно. Тогда сами партизаны стали выкрикивать:
-- Товарища Комарова!
-- Павла Ширяева!
-- От женщин Маланью Семиколенную!
-- От стариков дедушку Авдея Максимыча!
-- Кузнеца Маркела!
Панфил взмахнул трубкой. Крики оборвались.
-- Кто за этих товарищей? -- спросил Панфил. -- Поднимите руки!
Партизаны дружно, как один человек, взмахнули вверх руками. За ними неуверенно потянулись руки мужиков и баб. Афоня взобрался с ногами на лавку и оттуда кричал:
-- Подымайте дружней! По-нашему, по-партизански! Ну? Подымайте все!
-- Кто против названных товарищей? -- спросил Панфил.
Руки партизан опустились. Афоня опять крикнул мужикам и бабам:
-- Теперь опускайте руки... Все опускайте... все!
Постепенно опустились все руки.
Панфил пригласил избранных в президиум сесть за стол -- в центре партизан. Мельник пробовал отнекиваться. Но его быстро, почти силой, усадили рядом с Панфилом. По другую сторону от Панфила уселся Павлушка Ширяев с карандашом и бумагой.
Бабка Настасья глядела на внучонка и незаметно для соседок глотала слезы радости.
Наступила напряженная тишина.
-- Товарищи! -- обратился Панфил к собранию. -- Сегодня у нас один вопрос... Насчет объявления новой власти в деревне Белокудриной. Остальное все -- и насчет Советской власти и прочего -- будет обсказано вам на следующем митинге. Но все-таки можете и сегодня задавать нам всякие вопросы.
Он взял со стола трубку, потянул из нее и, выпуская дым, продолжал:
-- Объявляю вам, товарищи, досконально: белый правитель Колчак расстрелян... и его правительство арестовано. А также выгнаны из Сибири все иностранные сволочи... Красная Армия уничтожила всех царских прихвостней. Ну, и мы, партизаны, маленько ей помогли. Тяжело нам было и много народу полегло за Советскую власть. Но все-таки победа вышла наша... За эту победу погибли наши дорогие землячки... и мы должны их всегда помнить. Первым делом прошу встать и снять шапки за Фому Ефимыча Лыкова, которого белые замучили насмерть в тюрьме.
Партизаны и мужики, сидевшие около стола на лавках и на скамейках, сняли шапки и поднялись на ноги; постукивая винтовками о пол, партизаны вытянулись во фронт. Обнажили головы и те мужики, которые стояли на ногах. Где-то во второй комнате в наступившей тишине раздались всхлипывания. Это заплакал старик Лыков.
Панфил продолжал:
-- Вторым делом мы всегда должны помнить погибших товарищей: Кузьму Окунева, Ивана Теркина, Федора Глухова, а также тех партизан, которые по всей Сибири за нашу свободу боролись... которые тоже погибли в боях.
И он по-солдатски вытянул руки по швам. Так же, вытянувшись, стояли с винтовками партизаны.
И опять из комнаты понеслись всхлипывания. Заголосили жены погибших партизан, запричитали. Их начали тихонько уговаривать. Панфил, чтобы поскорее поднять настроение, заговорил громко и торжественно:
-- Товарищи! Сегодня будет объявление новой власти для деревни Белокудриной. Теперь установлен по всей Сибири такой порядок... пока не наступит полного покоя на местах. Советская власть назначает по городам и по деревням ревкомы, которым дается вся полная власть. Конечно, товарищи, ревком все будет делать по декретам Совета Народных Комиссаров, как и объявлял покойный Фома Ефимыч при первой Советской власти... Так вот, товарищи, согласно постановлению Чумаловской партизанской ячейки РКП большевиков, в Белокудрино назначается ревком... из трех человек: первый -- Панфил Комаров, то есть я... буду председателем ревкома; заместителем будет Маркел Власов, а третий -- Павел Ширяев... он будет нашим секретарем...
Старик Гуков перебил Панфила:
-- А как же, Панфил Герасимыч, насчет Совета? Мы ведь Советскую власть ждали...
-- Ревком и есть Советская власть, -- хмурясь, ответил ему Панфил. -- Сами видите -- не кого-нибудь назначаем, а тех, кто боролся и кровь проливал...
Гукова поддержал староста Валежников:
-- Выборы надо бы сделать, Панфил Герасимыч... Сказывали нам, дескать. Советская власть выборов придерживается... и партизаны тоже...
Панфил стал объяснять:
-- Как есть у нас теперь революция... и много белого офицерья по урману прячется... значит, назначаем мы для твердой власти ревком. А когда настанет полное спокойствие, то из губернии будут назначены выборы Советов. Можете, товарищи, не сомневаться. Ревком будет производить все действия по декретам Советской власти... как и было при Фоме Ефимыче...
Белокудринцы молчали. Новым и диковинным казалось им все, что говорили и делали партизаны. Смотрели на них и удивлялись. Казалось, что прошли партизаны через какую-то большую и мудреную школу и стали теперь выше на целую голову любого из жителей глухой деревеньки Белокудрино. Изумленно следили белокудринцы ее строгим порядком на митинге. С удивлением слушали складные речи дегтярника Панфила, прежде не умевшего больше трех слов подряд сказать. Бабы головами покачивали, глядя на Павлушку Ширяева, припавшего своей курчавой головой к столу и без передышки строчившего по бумаге карандашом.
Когда Панфил спокойно, но твердо обрезал богачей, у одних радостью наполнилось сердце, у других мурашки забегали по спинам. Бородатый Панфил гудел:
-- Теперь ревком объявляет всем гражданам деревни Белокудриной: для того, чтобы было у нас тихо и мирно... то есть для революционного порядка, ревком назначает милицию, тоже из трех человек. Начальником милиции будет Андрейка Рябцов. А рядовыми милиционерами назначаются Афоня Пупков и Никишка Солонец... чтобы один помоложе, а другой постарше...
Панфил помолчал и спросил:
-- Как считаете, товарищи, хватит для нашей деревни трех милиционеров или нет?
Собрание дружно ответило:
-- Хватит!
-- Довольно!
Панфил торжественно закончил речь:
-- Так вот, товарищи!.. Для первости... объявлен вам полный состав революционной Советской власти для деревни Белокудриной. Ревком просит всех граждан соблюдать полный революционный порядок. Кто не будет подчиняться... с теми будем поступать по всей строгости декретов... А теперь объявляем всем, что в воскресенье в доме гражданина Валежникова будет собран новый митинг, на котором мы дадим полное объяснение, как строится Советская власть по городам и деревням и что она дает трудящему рабочему и крестьянину.
Достав из кармана спички, Панфил раскурил потухшую трубку и сказал:
-- Ежели чего непонятно... можете задать мне вопрос. От имени ревкома я дам полное объяснение...
Мужики и бабы молчали.
Панфил подождал немного и объявил:
-- А ежели все ясно, значит, митинг закрываем. Можете расходиться.
Все время писавший протокол Павлушка Ширяев отложил в сторону бумагу и карандаш, быстро поднялся на ноги и крикнул из-за стола:
-- Помните, товарищи!.. Ревком будет стоять на страже защиты трудового народа, как рабочих, так и крестьян.
Мужики и бабы, глядя на молодого и бойкого секретаря, засмеялись. Послышались голоса:
-- Ишь ты, прыткий какой!
-- Научился по бумаге строчить и по-городскому говорить...
-- Ай да Павлушка! -- похвалил Павлушку мельник Авдей Максимыч. -- Видать, не зря учил я тебя грамоте...
-- Секретарь, якорь его! -- смеялись мужики.
Глядя на внука, и дед Степан и бабка Настасья исходили радостью. Рядом с бабкой стояла Параська. Она видела, что Павлушка несколько раз отрывался от письма и искал ее глазами. Параська нарочно три раза меняла место в толпе. И три раза примечала, что вертится Павлушкина курчавая голова и ищут ее Павлушкины голубые глаза. Чуяла Параська, что радостно ей, и больно и досадно. Опять при встречах глазами с Павлушкиным взглядом хмурилась и отворачивалась. Куталась в шубенку, чтобы прикрыть истлевшее рваное платьишко. Нищеты своей стыдилась. По временам и злоба закипала у нее против Павлушки. А когда крикнул он из-за стола и народ засмеялся, подхваливая его, радостно отозвались голоса мужиков и баб в сердце Параськи.
Вслед за Павлушкой поднялся Андрейка Рябцов -- новый начальник милиции -- тоже громко крикнул:
-- Как милиция, объявляю со своей стороны: можете расходиться спокойно. Мы, белокудринская советская и народная милиция, будем соблюдать полную вашу защиту!
Сеня Семиколенный закатил глаза и восторженно пропел:
-- Да здравствует Советская власть!
Мужики закричали:
-- Ур-ра-а!
-- Да здравствуют вожди рабоче-крестьянского пролетариата и наши партиза-а-аны-ы! -- закричал Афоня, размахивая шапчонкой.
И снова из комнаты в комнату, по всему Гуковскому дому, покатилось "ура".
Кричали мужики долго и надсадно. Но кричали не все. Валежников, Гуков, Клешнин, Максунов, Оводов и другие богатые мужики и старики переглядывались и молчали. Бабы тоже молчали. У многих баб от радости слезы проступили. Многим хотелось кричать вместе с мужиками. Но непривычны были бабы к выражению ликования своего в мирских делах. Испокон века ведь было заведено, что не бабье дело в мирские дела соваться. Не бабье дело и "ура" кричать.
А охваченные возбуждением мужики, не замечая колючих взглядов богачей, долго не хотели уходить из теплого, впервые прокуренного дома кержака Гукова и долго кричали здравицы и "ура".
Наконец крики утихли. Постепенно народ стал уходить во двор и дальше -- на улицу. Шли кучками. Возбужденно разговаривали. Не попавшие в дом спрашивали:
-- Ну, что там? Кого выбрали?
-- Ревком назначен! -- отвечали со всех сторон. -- Ревком!
-- Кто ревком-то?
-- Панфил Комаров.
В другой группе мужики шли и говорили:
-- Образовались ребята в партизанах...
-- Куда там!.. Даже Афоня по-городскому кричит...
-- Да, братаны... все через город, через рабочего получается...
-- Знамо, через рабочего... А то как же... Темнота наша...
Бабы отдельной кучкой жались поближе к дворам и тоже судачили:
-- Совсем другое обхождение-то, девонька...
-- И не говори, Лукерьюшка... Даже от нас, от баб, Маланью за стол посадили.
Бабка Настасья шла среди баб и повторяла:
-- Говорила я вам, бабоньки, а? Говорила?!
А в толпе кержаков скупщик Клешнин ехидничал:
-- Достукались!.. Афоня под божницу залез... Господу табачком нос покоптил.
-- Весь дом прокурили, анафемы! -- ворчал старик Оводов.
Их поддержал Валежников:
-- Ни стыда, ни совести нету у нонешнего народа...
Некоторые мужики из середняков оправдывали партизан:
-- Нельзя, Филипп Кузьмич, шибко-то судить. Забылся человек... ну и... закурил.
-- От радости это они...
Валежников умолк.
А Оводов бросал по сторонам злые взгляды и продолжал ворчать:
-- Кому радость, а господу поношение!.. Забыли царя небесного! Чадят!.. Сатану потешают!..
Но ворчливые голоса тонули в веселых перекликах:
-- Завоевали победу, Якуня-Ваня! -- кричал Сеня Семиколенный, шагая с толпой мужиков по середине улицы.
-- Пра-виль-но-о! -- поддержали его голоса сзади идущих вооруженных партизан.
Далеко впереди пьяненький отец Андрейки Рябцова надрывался, выкрикивая заплетающимся языком:
-- Помрем-м з-за С-со-в-ве-ты-ы!..
Вокруг него толпились и визжали ребятишки.
А сзади партизан шли толпой девки и пели:
По ур-ма-ну ве-тер во-ет,
К зем-ле ве-точ-ку кло-нит,
В пар-ти-за-нах ми-лой ходит,
Мо-е имя-чко твер-дит...