Глава 32
В этот вечер во многих избах совсем не зажигали огня. Но люди впотьмах по деревне бегали. Встречались на гумнах. Шептались.
Ширяевы всей семьей сидели вокруг стола в горнице, тоже впотьмах.
Демьян тихо гудел:
-- Как же, маменька? Надо Павла-то отправлять... в солдаты... Староста Ванюшку отдает... у Гуковых двое идут... Оводовы и Ермиловы своих тоже собирают...
-- Не надо, сынок, не надо! -- отговаривала бабка Настасья. -- Чует мое сердце: не наша это власть... погниет парень...
Демьян настаивал:
-- Да ведь порют по деревням... сам я слыхал сегодня от старшины...
Сноха Марья из кути зашипела гусыней:
-- Все отдают, а мы против начальства пойдем? Пускай с богом идет... Хоть гулеванить не будет...
Ее оборвал дед Степан:
-- Ни в жисть не отдам!.. Кто такой Колчак?.. Может, мошенник какой?!
Демьян наклонился к сыну, отирая тряпочкой слезу в своих отравленных газом глазах, и, стараясь лучше разглядеть его лицо, спросил:
-- Ты-то как, Павлуша?
-- Не пойду за старый режим! -- громко отрезал Павлушка.
Демьян развел руками:
-- Ну, что ж... дело твое... как хочешь...
Все замолчали. Марья в кути всхлипывала и сморкалась в подол.
Демьян опять обратился к сыну:
-- Куда подашься-то, Павлуша?
-- В лес подамся... в урман...
-- Один?
-- Не один... нас человек десять набирается. Андрейка Рябцов идет с нами.
-- Да ведь отставной он, Андрейка-то... Староста сказывал: молодых требуют... Зачем же Андрейке бежать? -- спросил Демьян.
-- Стало быть, надобно, -- уклончиво ответил Павлушка.
И лишь только сказал Павлушка об уходе в урман солдата Андрейки Рябцова, всем стало ясно, что не зря парни бегут от колчаковской мобилизации, -- на борьбу идут.
Долго сидели Ширяевы молча.
Через окно с улицы донесся плачущий скрип полозьев. Где-то на задворках тоскливо завыла собака. А на дворе заржал конь.
Дед Степан поднялся с лавки и шепотом решительно сказал:
-- Ну... ладно, собирайся, Павлушка!.. Идти, так со всеми иди!.. Собирайте его, бабы... Нечего раздумывать... Сам понимает... не маленький...
Собирали Павлушку недолго. Сложили в мешочек рубаху, штаны, хлеба запас, луку репчатого, соли; долго выбирали шубу, потом долго спорили -- брать ли Павлушке ружье с собой. Сам Павлушка просил себе ружье, но Демьян отговаривал его:
-- Тебе оно, пожалуй, ни к чему будет... а мне урманить не с чем...
-- Ладно, -- махнул рукой Павлушка. -- Пусть останется тебе. Может, там добуду...
-- Добудешь, сынок, добудешь, -- приговаривала бабка Настасья. -- Мир не без добрых людей... добудешь, ежели понадобится...
Когда со сборами было покончено, вся семья как-то сразу остро почувствовала, что Павлушка уходит на большое и важное дело. И так же остро вспомнили все власть обычая над собой, унаследованного от прадедов. Повинуясь этому обычаю, дед Степан одернул рубаху, пригладил руками остатки волос на голове, затем бороду и сурово сказал, обращаясь ко всем:
-- Присядьте.
Глаза всех давно присмотрелись к потемкам. Чинно расселись все на лавках по обе стороны от стола. Минуту молчали, прислушиваясь к биению своего сердца. Потом дед Степан медленно поднялся и сказал:
-- Благословляй, Демьян!
-- Тебе бы надо, тятенька, -- нерешительно ответил Демьян. -- Ты старший в дому...
-- А ты родитель, -- сказал дед Степан. -- Оба с Марьей и благословляйте... Не нами заведено...
Напрягая больные глаза и стараясь разглядеть очертания предметов, слабо освещенных молочным светом, идущим со двора, Демьян полез к божнице, снял медный образок и, повернувшись к Павлушке, заговорил сиповатым, неузнаваемым голосом:
-- Ну... сынок... с богом... Господь благословит...
Павлушка, встав на колени, поклонился отцу в ноги.
Демьян перекрестил его три раза образом и, когда Павлушка поднялся на ноги, три раза поцеловался с сыном и передал образок Марье. Заливаясь слезами, Марья также благословила и поцеловала сына и хотела уже отдать образок деду Степану, но он предупредил ее движение, отгораживаясь от образка локтем и подзывая к себе внука:
-- Теперь ко мне подойди...
Павлушка шагнул к деду. Все тем же суровым голосом дед Степан сказал:
-- Смотри ужо, Павлуша... не балуйся... Помни, на какое дело идешь... В случае чего, к добрым людям присоединяйся... к миру! За мужиков стой... смотри у меня... За мужиков!.. Беспременно!.. К рабочим жмись... За новую власть... Наша это власть... мужичья...
Павлушка бухнул в ноги деду Степану, потом поднялся и расцеловался с ним.
Настал черед бабки Настасьи. Подходя к ней, Павлушка думал, что вот сейчас не выдержит ее старое сердце, зальется она слезами и повиснет у него на шее. И сам он чувствовал уже пощипывание в горле. Но услышал такой же суровый, как у деда Степана, голос бабки Настасьи:
-- Ну, сынок, иди!.. Помни, что говорила и чему учила старая бабка... Чует мое сердце: не один будешь.
Не пойдут мужики за Колчака... и парней не поведут... Иди... присоединяйся к тем, которые за новую власть... Правду сказывает дед: наша эта власть... мужичья... За нее и держись... Вот... все... иди ужо... не мешкай...
Павлушка повалился в ноги бабушке. Когда поднялся и стал целовать ее, почувствовал, что трясутся у нее от волнения руки, трясется седая голова, трясется все ее старое тело, а слез нет.
Дед Степан суетливо толкался по горнице, собирая разбросанное по полу тряпье, и приговаривал:
-- Вот... вот... правильно... Все правильно сказывает бабушка. За мужиков надо... смотри ужо... за мужиков... за рабочих которые...
Демьян сопел, стоя посреди комнаты с образком в руках. А Марья всхлипывала и сморкалась в подол передника. Павлушка проворно одевался.
После первых петухов осторожно вышел Павлушка из избы во двор и, сопровождаемый матерью и бабушкой, направился двором к гумну. Там он простился с ними. Марья все еще всхлипывала и усердно крестила его. Бабка Настасья тихонько потянула сноху от внука.
-- Ладно уж... не трави себя... и парня...
Небо в эту ночь было облачное. Слегка падал пушистый снежок. Кое-где на задних дворах слышны были похрустывающие шаги людей.
Бабка Настасья стояла вместе со снохой, провожая взглядом уходящего во тьму Павлушку.
А Павлушка быстро шагал мимо гумен, овинов и черных бань, направляясь к концу села, к лесу, в котором поджидали его деревенские ребята, также убегающие от колчаковской мобилизации.
Вдруг недалеко от леса, против плетней Афони-пастуха, во тьме выросла и перегородила дорогу Павлушке женская фигура, укутанная шалью; в руках женщина держала ружье. Павлушка вздрогнул и остановился.
К нему подошла Параська и, подавая ружье, быстро зашептала:
-- Вот, Павлуша... возьми...
Павлушка растерялся.
-- Постой... что это?
Параська шептала пересохшими губами:
-- Возьми... тятькино... пулей бьет...
-- Да зачем оно мне?
Голос Параськи вдруг изменился, и она почти вслух сердито сказала:
-- Не ломайся... бери... Знаю... ребята сказывали, куда уходите...
И вдруг Павлушка почувствовал, как горячая кровь хлынула к лицу и к голове. Одной рукой взял он ружье, другой хотел обнять Параську.
Но она толкнула его в грудь и тем же сердитым голосом сказала:
-- Не тронь, Павлуша... не тронь!
Повернулась и бегом побежала к плетням своего двора.
Павлушка постоял минуты две в раздумье. Вспомнил Маринку Валежникову, сравнивая в уме обеих девок. Махнул рукой, прошептал:
-- Теперь не об этом надо думать... За дело нужно браться... не маленький...
И быстро зашагал к лесу. Вскоре в белой пороше замаячила перед ним группа деревенских парней.