Глава 35
Казаки реквизировали у белокудринцев полсотни голов рогатого скота "за укрывательство дезертиров". Уходя из деревни, офицер пригрозил:
-- Поймаем ваших... приведем в деревню... и здесь головы посрубаем!..
Но прошло больше месяца, а казаки не появлялись.
За это время кое-кто из белокудринцев побывал в волости. Снова прошли тропами звероловы. По деревне опять слухи пошли. Говорили, что в волости отряд какой-то стоит. Там тоже порки были и двух мужиков расстреляли. А в дальнем урмане партизаны перебили милицию и прогнали беляков. Там будто бы прочно установилась Советская власть и порядок наведен. Говорили, что много мужиков ушло в партизаны из Чумалова и из переселенческих поселков.
В спасов день приехал в Белокудрино старый урядник с отрядом милиции. Опять хлебом подати собирал. На этот раз только пятьсот пудов увез. Но многих бедняков вконец разорил.
Все лето в голодной деревне хворь гуляла. У Ермиловых умерла старуха. Клешнины похоронили сноху. Оводовы схоронили сына-солдата. А у Маланьи Семиколенной в одну неделю двое ребят примерло.
С большой натугой в это лето управлялись белокудринцы с жатвой. Помогая друг другу, перевозили снопы на гумна и клали в скирды. До дождей убрали овощи с огородов и картошку с полей. А тут и дожди подоспели, да так до самого покрова и лили. В самый покров ударил мороз и выпал первый снег. Неприметно прошел в этом году осенний праздник. Не слышно было ни песен, ни шума пьяного. А после покрова по ночам закурились овины: принялись белокудринцы за молотьбу. Позабыв про невзгоды, работали мужики и бабы на гумнах от зари и до зари. Известно: жесток мужик к недругам, терпелив к беде, но душа мужика -- все равно что душа малого ребенка. Не велик был ныне урожай, а вот развязал неповоротливые мужичьи языки. Ночами напролет сидели мужики около теплых подовинников, сказки да разные смешные истории друг другу рассказывали.
Около ширяевского овина сегодня с вечера слышался хохот. Ветхий овин у деда Степана, кособокий. Строился он тогда, когда дед Степан впервые поселился в Белокудрине. Серые и погнутые бревна на боках овина похожи на оглоданные ребра околевшей животины. Мох в пазах повыдергали ребятишки. Верхняя дверка болталась на одной петле. А нижняя дверь вросла в землю, с трудом отворялась.
Давно подумывал Степан Иванович поставить новый овин. Не один раз собирался и старый овин чинить. Но все как-то не доходили руки.
Сегодня Демьян спозаранку заложил в овин первый "сад" тугих ржаных снопов.
Дед Степан проследил за его работой и, убедившись в правильной кладке снопов, стал таскать к овину хворост, дрова.
После ужина Демьян, одеваясь, сказал:
-- Ложись, отец, спать... Я сам разведу огонь в подовиннике... Прослежу... за "садом"-то...
Но дед Степан сам любил сидеть около овина, любил с мужиками поговорить, поэтому и ответил Демьяну:
-- Чего ты без меня сделаешь?.. Вместе пойдем...
Проворно оделся дед Степан. Вместе с сыном пошел на гумно.
Небо ярко вызвездило. Рано взошла над лесом луна. Ночь была светлая, холодная и тихая.
Над гумнами по всей деревне тянулись уже от овинов к небу серые космы дыма.
Вскоре запылали еловые сучья и в ширяевском подовиннике. Из западни била густая и черная струя дыма, который расстилался вверху сизыми крыльями.
Подошел беспалый солдат Яков Арбузов, за ним десятский Гамыра, потом бородатый Федор Осокин.
Подходили мужики, здоровались, сморкались и подсаживались к потрескивающему огню, в который Демьян подбрасывал сушняк, перемешанный со смолистой елью.
Вначале долго молчали, курили трубки.
Из-за омета старой соломы вынырнул и быстро подошел, болтая рукавами зипуна, Сеня Семиколенный.
-- Здорово живете, братаны! -- крикнул он своим тонким голосом.
-- Здорово... здорово, -- ответило сразу несколько ленивых голосов.
-- Чего задумались, старики?
-- А что нам думать-то?.. Думают, Сеня, умные, а не мы с тобой, -- за всех ответил дед Степан.
Сеню даже передернуло от такого ответа деда Степана. Он еще выше поднял голос и, закатив глаза, пропел:
-- Ловко, Якуня-Ваня!.. Ну, значит, и мне придется подсаживаться к вам.
Мужики засмеялись:
-- Садись... садись... места хватит.
-- Гостем будешь!
-- А за ханжой к Солонцу сбегаешь -- угостим!
Подсаживаясь к огню, Сеня сказал:
-- Денег нету, братаны, а закладывать нечего. Должно, придется нам сегодня слюну глотать, Якуня-Ваня!
Дед Степан пошутил:
-- Мы не жадные... Отнеси Солонцу мешочек ржи... и хватит... всех угостишь.
Сеня весело крикнул:
-- А ты знаешь, Степан Иваныч, сколько у меня нынче хлеба-то?
-- Сколько?
-- Все сусеки и весь пол -- под озимым!.. А полати под яровым!
Мужики знали, что Сеня сеял всего полдесятины.
Дружно захохотали.
А дед Степан не унимался:
-- Ну скотинку какую нето продай!
Не задумываясь, Сеня ответил:
-- А мы скотину-то давно на зубах похрумкали!
-- Хо-хо-хо! -- захохотали мужики. -- Ха-ха-ха!..
-- Ну и Сеня!..
-- Ну и язык же у тебя, Семен!
-- Го-го-го!..
Подошел Афоня. Он был в рваном армячишке, в мохнатой шапке из собачины и в рваных серых валенках; из одного валенка торчал палец, а из другого выглядывала грязная потрескавшаяся пятка.
Как всегда, через одно плечо у него была перекинута пастушья сумка.
-- Бог помочь! -- прогудел он, вынимая трубку изо рта.
-- Милости просим! -- ответили мужики.
Дед Степан спросил:
-- Далеко ль собрался, Афоня... с сумкой-то?.. Не к Колчаку ли в кавалерию метишь?
-- Нет, -- деловито ответил Афоня. -- В город собираюсь, Степан Иванович... с товаром!
-- С каким товаром-то едешь?
-- А вот везу продавать... старую шубу на два ската, новым тесом крытую... да двуствольные штаны без гашника.
Ответ Афони вызвал новый взрыв хохота:
-- Го-го-го!.. Ха-ха-ха!..
А дед Степан опять спросил:
-- Кого думаешь запрягать-то, Афоня?.. Дорога не близкая.
-- А кого мне запрягать? -- в Тон ему ответил Афоня. -- Сами знаете: вместо упряжки остались у меня две собственных ляжки... да и те в пристяжке...
Под хохот мужиков дед Степан насмешливо молвил:
-- Богато живешь, Афоня!
-- А как же! -- хриповатым басом воскликнул Афоня, подсаживаясь к хохочущим мужикам. -- Видали, поди, мою хоромину-то? Мать честна!.. Дворы-то у меня небом крыты да ветром огорожены!..
Около овина взвился голос Сени Семиколенного:
-- Сказывают: у тебя и в дому-то... за што ни возьмись, все в люди покатись!.. Житьишко у тебя, Афоня... вроде моего, Якуня-Ваня!
-- Так и есть, мать честна!.. Хожу вот по деревне... собираю нитки... да зашиваю свои пожитки!
Мужики покатывались:
-- Хо-хо-хо!.. Ха-ха-ха!.. Го-го-го!..
А Сеня выкрикивал:
-- Правильно, Якуня-Ваня!.. Правильно, Афоня!.. Коли нечего жевать... не к чему и дворы затевать!.. Правильно!
Афоня вторил ему:
-- Знамо, правильно... Нищего пожаром не запужаешь, мать честна!.. Забрал котомку... да в соседнюю деревню...
Дед Степан похохатывал вместе со всеми и приговаривал:
-- А, чтоб тебя, Афоня!.. А, чтоб тебя распятнало!..
Демьян подкладывал в огонь дрова и, смеясь, говорил отцу:
-- Тебе бы, тятя, за трубу пора... а ты все смешливый...
Прохохотавшись, дед Степан стал оправдываться:
-- Все смеются... Что же мне... табак нюхать? Время такое подошло, сынок... Нашему брату теперь приходится становить жизнь на кон!..
-- Правильно, -- подтвердили мужики... -- Чего там...
-- Вестимо...
Понемногу умолкли мужики, снова задымили трубками.
По-прежнему пылали и пощелкивали на подовине еловые сучья. По-прежнему трепетно блестели на небе звезды. Над незастывшей еще рекой клубился белый пар. Из притонов доносилось зябкое вздрагивание лошадей и позвякивание подвешенных им на шеи колокольцев.
Мужиков пригрело у костра. Не хотелось им расходиться. Арбузов и Гамыра сбегали ненадолго к своим овинам, подкинули дров и снова вернулись к Ширяевым. Разместились мужики у огня по-разному: кто сидел бочком, кто вытянулся и оперся на локоть, кто присел на корточки, кто лежит на земле.
Давно уж пропели первые петухи.
Теперь мужики занялись сказками и бывальщинами.
Под общий хохот дед Степан рассказывал, как он гулял в монастырях и скитах со святыми старцами и как изображал исцеленного от хромоты.
Потом Сеня Семиколенный рассказывал о том, как он жил после ранения в городе у генерала в денщиках и как влюбилась в него генеральская дочка.
Все мужики знали, что Сеня никогда в денщиках не служил, что все это он выдумал, но делали вид, что верят ему, и охотно слушали.
А Сеня заливался:
-- И вот, братцы мои... пришло мне такое время... хоть ложись да помирай, Якуня-Ваня!.. Люблю ее... и она меня тоже. Ну, только ничего у нас не выходит... Очень уж серьезная она... И требует, чтобы я беспременно рассмешил ее. Тогда, говорит она, можешь свою Маланью по шапке... а я, говорит, вся твоя!.. Ну, что ты будешь делать, Якуня-Ваня!.. Уж я и так и этак -- ничего не получается! А тут как раз и говорит она своему отцу -- генералу-то... "Скажи, говорит, Семену, чтобы к моему столу без фрака не подходил". Генерал ко мне: "Не сметь, говорит, сукин сын, без фрака!.." Ладно, думаю, заведу я фрак... Пошел это я на толкучку, купил новую рогожу, отнес первеющему портному, и сшил он мне из рогожи фрак. В тот же день принес я в этом фраке своей крале кофей на подносе. Думаю: фыркнет сейчас... ну, значит, и моя... А она взглянула -- и серьезно так спрашивает: "Почем, говорит, сукно покупал, Сеничка?" "Руль семь гривен аршин", говорю. "Дорого, говорит, дрянь сукно... Сними сию минуту". Ладно, думаю. Я ж тебя доконаю, Якуня-Ваня! Должон я вам, братаны, обсказать, что спал я с дворником в чулане, рядом со спальней моей крали... А краля-то спала вместе с горничной. Вот и слышу я как-то ночью разговор. Говорит моя краля горничной: "Маша, посмотри-ка постель... чтой-то мне под боком колет". Ну, Маша посмотрела, пощупала и говорит: "Это, барышня, в постель попало вам заместо лебяжьего пуху гусиное перо". А мы с дворником-то спелись уже... Полежал он малое время и кричит мне: "Семен, чтой-то мне под боком давит... Вздуй огонь... посмотри". Через некоторое время я отвечаю ему: "Это, мол, Иван Тихоныч, попало вам под бок березовое полено вместо елового... потому и было вам утеснение в боку". Сказал это я и вдруг слышу за стенкой-то: "Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!.." Это значит, краля-то моя расхохоталась. То-то, говорю, шельма! Мы ведь белокудринские, Якуня-Ваня... Кого хочешь рассмешим...
Мужики опять гоготали.
Гамыра спросил:
-- Ну, и потом как у вас пошло?.
Не улыбаясь Сеня ответил:
-- Знамо как... Пожил я с ней... с полгода... и... бросил.
-- Что ж насовсем-то не остался? Маланью-то по боку бы...
Сеня обидчиво воскликнул:
-- Что ж я дурак, Якуня-Ваня?! Маланью променяю на барышню?! Кабы она была вроде наших девок... А то соплей перешибешь... И в лице ни кровинки... На кой она мне?.. Побаловался... и ладно...
Мужики смеялись уже лениво. Всех клонило ко сну.
Костер на подовине тлел углями.
Пропели вторые петухи.
Подставив лицо к жару, Афоня уже похрапывал.
Около него, разбросав руки и ноги, спал Демьян.
Яков Арбузов ушел домой. Вскоре вслед за ним пошли к своим овинам Гамыра и Осокин.
А Сеня развалился спать около Демьяна.
Дед Степан слазил наверх, осмотрел "сад", закрыл западню и вернулся к подовину. Почмокивая трубкой, долго смотрел он на предутреннее звездное небо, на струйки дыма, вьющегося над овинами, на скирды хлеба, сложенного вдоль деревни.
Смотрел, покуривал трубку и думал.
Думал о событиях, развертывающихся по деревням и в городах.
Припоминал дед Степан рассказы заимщиков о зверствах, которые чинили над мужиками колчаковцы-каратели и отряды чужеземцев.
Вспомнил побои, которые перенес от казаков. Вспомнил и внука, неведомо куда ушедшего.
"Где он, остроглазый? -- с тоской подумал старик. -- Может, погиб давно? Может, замучили его колчаковцы?."
В груди у деда шевелилась тревога.
А вокруг него, около подовина, раздавался безмятежный храп.
Афоня храпел на все гумно. Иногда он запускал под рубаху руку и ожесточенно скоблил живот. Так же громко похрапывал Сеня, разбросавший свои длинные, как оглобли, ноги в серых рваных штанах. Демьян носом подсвистывал им.
Среди последних предутренних звезд мигнула на востоке маленькая звездочка и слетела с неба куда-то за вершины темнеющего вдали урмана. Точно спичка, ярко вспыхнула вторая звездочка. Над болотцем пролетела третья.
Где-то в середине деревни заржали прозябшие кони. Им откликнулся конь от овина Валежникова.
У Гуковых на току ударили первые цепы. Глухо застучали они затем у Новодова, потом у Бухалова.
Пропели третьи петухи.
Над урманом румянилась уже алая полоска зари.
Понемногу заплясали цепы во всех концах деревни.
Дед Степан легонько толкнул в плечо спящего сына:
-- Демьян!.. Вставай...
Вместо Демьяна вскочил Афоня и, дико тараща сонные глаза, забормотал:
-- А?.. Что?.. Какая овца?.. Где волки-то?.. А?
Дед Степан толкал разоспавшегося сына и смеялся над Афоней:
-- Целы все овцы, Афоня... Волки-то в Чумалове стоят.
Разбудив Демьяна, дед Степан велел ему таскать снопы из овина на ток, а сам пошел будить сноху.
Проснулся и Сеня Семиколенный. Почесываясь и покашливая, оба они с Афоней пошли к своим дворам.
А через час, когда длинные и золотые пики восходящего солнца пронзили урман и уперлись сначала в рыжие скирды, а потом в черные сковородки гумен, на которых молотили хлеб, стукотня цепов, как пулеметная дробь, рассыпалась по всей деревне.
-- Ту-ту-ту-ту... Ту-ту-ту-ту... Тах!.. Тах!..
И в такт этой пулеметной пляске, из-за кладбища, со стороны Чумаловской дороги, послышались звуки, похожие на конский топот.
Мужики и бабы тревожно прислушивались...
Вскоре из леса вылетел отряд всадников -- человек двадцать пять -- и понесся в улицу деревни, звонко цокая копытами лошадей по мерзлой земле.
Точно по команде замерла пляска цепов. Смотрели белокудринцы на скачущих всадников в черной одежде и с трудом сдерживали тревожный стук в груди.