Глава 3
В урмане время шло -- все равно что болото стоячее медленно высыхало.
Точно так вот проходила и жизнь Настасьи Петровны в деревеньке Белокудрино.
В работе тяжелой, в заботах хозяйских да в нужде деревенской неприметно мелькали похожие друг на друга дни, месяцы и годы, и неприметно для себя состарилась Настасья Петровна.
По-прежнему, не торопясь, бродила Настасья Петровна по дому и на поле, по-прежнему одевалась в синий дабовый сарафан с фартуком домотканым, на голове носила платочек темненький, клином кверху, а на ногах -- бродни самодельные; по-прежнему любила она в работе к песням Степана Ивановича прислушиваться; но время давно уже избороновало ее лицо глубокими и темными бороздами, будто известью выбелило голову, жаром солнечным да ветрами таежными высушило тело и горбило уже плечи. Седьмой десяток доживала Настасья Петровна. И хотя устали в работе и сейчас не знала, но ходила уж чуть-чуть согнувшись и опираясь на клюшку, внучонком Павлушкой подаренную.
Любила внучонка белобрысого да курчавого, с глазами голубыми и шустрыми, с норовом веселым. Один он был у снохи Марьи. И весь в деда Степана уродился. Когда мал был, нянчилась с ним Настасья Петровна, жевками ржаными с молочком подкармливала. На свои ноги встал -- все около нее да около деда Степана терся. А когда вырос да стал в хозяйство со своими крепкими руками, еще раз порадовал бабку: три зимы ходил к мельнику Авдею Максимычу -- грамоте обучался.
Вечерами зимними длинными, сидя на черной половине пятистенка за прялкой либо за становиной и прислушиваясь к завыванию ветра таежного да к забористому храпу деда Степана, любила Настасья Петровна сказки внуку рассказывать: про степи сибирские необъятные, про горы снежные Алтайские, про города большие и каменные с царским начальством озорным, про монахов-гулеванов и про вольготную и бражную жизнь в кержацких скитах. Часами, воркуя, рассказывала. Часами торчала над полатями белокурая голова остроносого и голубоглазого Павлушки с устремленным вниз краснощеким лицом.
Когда рассказывала про гульбу в монастырях и в скитах, Павлушка еще больше высовывал с полатей свою светлокурчавую голову и, посмеиваясь, тихо спрашивал бабушку:
-- А как же бог-то, бабуня?.. Выходит, что смотрел он на пьяных монахов... и ничего? Молчал?..
-- Бог-то? -- переспрашивала Настасья Петровна, обдумывая ответ. -- Давно сказано, сынок: бог-то бог... да не будь и сам плох!..
Еще ниже склонялась с полатей голова Павлушки, шепотом спрашивал он бабушку, словно заговорщик:
-- А есть он, бабуня... бог-то?
-- Не знаю, сынок, -- уклончиво отвечала бабка Настасья. -- Не видала я его... Всего насмотрелась на своем веку, а бога не видала...
-- А как же народ толкует про бога, -- допытывался Павлушка, -- и кержаки говорят, и мирские молятся ему...
-- Не знаю, сынок, не знаю, -- твердила свое Настасья Петровна. -- Не видала... и врать не стану... Своим бабьим умом так кумекаю: господами да монахами придуман он... одним словом сказать: начальством...
-- А им зачем?
-- А вот ужо станешь мужиком... да почнут с тебя по семь шкур драть, тогда сам узнаешь, сынок, зачем люди бога придумали.
Павлушка смеялся:
-- С тебя и с деда, поди, тоже не меньше драли... а вы молитесь!.. Зачем молитесь?
-- Ох-хо-хо, Павлушка, -- вздыхала Настасья Петровна. -- Слыхал, поди, прибаутку варначью: с волками жить -- по-волчьи выть... Вот так и наше дело со стариком... хотя в лесу прожили, почитай, весь век... а все же на миру!.. Если бы не молились да не крестились... кто бы нас и за людей почитал? Кто помог бы в нужде?
Понимал Павлушка, что нельзя без этого в деревне жить. Прятал свою улыбку. И умолкал. А когда бабка говорила про царя, Павлушка допытывался:
-- А это правда, бабуня... мельник Авдей Максимыч говорит, будто царь-то антихрист?!
-- Хуже, сынок... Хуже!
-- А на кой ляд его держат?
-- Не нами он поставлен... господами поставлен. Вот они и держат его...
Раздумывал Павлушка. А затем тихо ронял с полатей слова:
-- А мамка сказывала: земной бог он, царь-то... Вот и разбери вас...
Настасья Петровна косилась на дверь в сенцы и шептала:
-- А ты, сынок, матери-то не болтай... про мои побаски... Так ведь это я... к слову пришлось...
Павлушка махал рукой:
-- Что ты, бабуня... что ты?! Маленький я, что ли? Понимаю... -- Ненадолго умолкал. Потом вновь свешивал с полатей раскрасневшееся востроносое лицо с горящими голубыми глазами и шептал:
-- Вот, если бы можно было, бабуня... турнуть бы их всех к язве!.. И царя, и начальство, и монахов со всякими попами...
-- Ох-хо-хо... -- снова вздыхала Настасья Петровна. -- Надо бы, сынок! Надо бы!.. Да вряд ли дождемся... Крепко сидят варнаки на мужицкой шее.
Передохнув, она добавляла:
-- А ты, сынок, смотри, не болтай про царя-то с дружками своими или с девками... За такие речи человека жизни решают...
Павлушка прятал голову за матицу и сердито бросал с полатей:
-- Говорю, не маленький я... не учи...
Рассказывала Настасья Петровна внуку старую бывальщину, а про себя думала:
"Ужо поженится да почнет мужиковатъ -- пригодятся бабушкины побаски".
Подчас горюнилась Настасья Петровна: рано гулеванить пошел Павлушка, почитай, с пятнадцати годов с озорными ребятами да около девок хороводился. Боялась, как бы вконец не избаловался парень. Про свою-то молодость не любила вспоминать и рассказывать. Неотмоленный грех наглухо в груди замуровала. Помирать уже собиралась. Мысль о смерти все чаще и чаще вставала во всей своей суровости перед бабкой Настасьей и заслоняла собою весь мир: поля и луга, которые любила Настасья Петровна, деревню, в которой прожила больше тридцати лет, мужа Степана и внучонка Павлушку голубоглазого; все казалось ей теперь мелким и малозначащим перед призраком смерти. Сердцем бабьим любвеобильным все еще тянулась к семье, людям. Но трепетала уже душа перед неизбежным концом. Чувствовала Настасья Петровна, что приходят последние дни недужной старости. В тоске неизбывной думала заканчивать эти дни. Да вот пришли новые, суматошные времена, встревожили глухой урман. И понеслась деревенская жизнь, словно расхлябанная телега по дороге кочковатой. Подхватила и Настасью Петровну.