Глава 4
Больше половины деревенских дворов были вконец разорены. За зиму во многих семьях весь хлеб приели, всю скотину и птицу прирезали, хлева и изгороди вместо дров сожгли. И обносилась деревня начисто. Шестой год не получали белокудринцы товаров из города. Бабы обшивали теперь свои семьи старыми холщовыми мешками да дерюгами.
Надрывались коммунисты в работе, часто собирались они вместе с партизанами на совещания либо к Панфилу, либо к Маркелу, подолгу спорили и обсуждали мирские дела, строили планы новой жизни, искали выхода из нужды и из разрухи. И с нетерпением ждали советов и помощи из волости и из города.
Приближалась весна. Распутица, половодье всегда на долгий срок отрезали Белокудрино от всего мира. Дорог был теперь каждый день, каждый час. Собрались еще раз коммунисты и партизаны на совещание и решили отправить Панфила в волость, а Павлушку Ширяева -- в поселок Новоявленский, чтобы разузнали они, как с нуждой бороться и как перестраивать свою жизнь. Насторожились белокудринцы, поджидая посланцев с новостями.
Когда вернулся Павлушка из Новоявленского, по деревне слух пошел о какой-то коммуне, которую устроили у себя новоявленские новоселы.
А вернувшийся из волости Панфил словно воды в рот набрал. И жена его -- Домна -- будто ни о каких новостях не слыхала. На расспросы баб одно твердила про своего мужа:
-- Насупился, как идол... Молчит... слова не выдавишь...
А коммунисты и беспартийные партизаны опять собрались на этот раз у Маркела в кузнице и о чем-то долго совещались.
В воскресенье был созван митинг, на котором Панфил объявил:
-- Вот, товарищи, какое дело-то... Собрали мы вас для общего решения... Надо нам, товарищи, обсудить, как разоренным мужикам помочь. Ячейка РКП и ревком так располагают: надо бы нам на старую линию выходить... как было при первой Советской власти... при Фоме Ефимыче. И должны мы богатым мужикам маленькое утеснение сделать. Нельзя же, товарищи, разоренным мужикам с голоду дохнуть... Дети малые голодают!.. Опять же и поля надо обсеменить... Значит, ревком и ячейка предлагают вот что: те мужики, которые в полном достатке живут, должны дать по коню и по корове... и предоставить в те дворы, в которых голод... И семена таким же манером -- взять и раздать. Конечно, и на прокорм чтобы было... Если собрание согласно, значит, зажиточные дворы должны завтра же выполнить постановление общего митинга Советской власти. А если не согласны... все равно силой возьмем...
Панфил затянулся из трубки и добавил:
-- Теперь можете высказываться... которые желают...
Но высказываться никто не хотел. Мужики дымили трубками и молчали.
Наконец Сеня Семиколенный крикнул из угла:
-- Чего тут высказываться-то, Якуня-Ваня!.. Все правильно обсказал Панфил Герасимыч... И мы вполне согласны.
-- Знамо дело, согласны!
-- Согласны! -- отозвались другие из бедняков.
Панфил еще раз спросил:
-- Все согласны или не все?
Собравшиеся дружно ответили:
-- Все согласны!
-- Все-е-е!..
Богатые мужики и старики растерянно обводили глазами кричавших. Но молчали.
Панфил громко сказал:
-- Значит, дело это можно считать поконченным. Завтра с утра ревком объявит обложение богатых дворов скотом и зерном... Митинг объявляю закрытым!
В этот же вечер ревком сделал раскладку. А в понедельник с утра вооруженные партизаны и милиционеры начали обходить дворы богачей, собирать скот и сгонять его во двор Панфила; туда же велели богачам возить и сдавать зерно.
Богатеи внешне покорно отдавали скот и зерно, но втихомолку роптали. Жены их пробовали было шуметь, но их скоро утихомирили.
Когда повели со двора Валежникова коня и корову, Арин Лукинишна выскочила на улицу и завыла:
-- Гра-би-те-ли-и-и!.. Мо-шен-ни-ки-и-и!..
Партизаны мигом окружили ее с угрожающим криком:
-- Это мы-то грабители?
-- Ах ты, стерва толстомясая...
-- Взять ее!
Взглянула Арина Лукинишна на злобные лица бородатых партизан, на их винтовки и пала на колени:
-- Простите, мужики! -- завыла она уже другим голосом. -- Не губите, товарищи!.. Христом богом прошу...
Постращали партизаны Арину Лукинишну, а больше стыдили ее за жадность:
-- У вас десятилетние скирды стоят необмолоченные, а люди с голоду дохнут!
-- Стыда у вас, у богатых, нету!
-- Обедняешь ты, что ли, отдав одного коня и одну корову?
Поднявшись на ноги, Арина Лукинишна всхлипывала, сморкалась в фартук и причитала:
-- Христа ради... не срамите... освободите... товарищи...
Партизаны ругались:
-- Тьфу, язвом бы те язвило!
-- Жадность обуяла?
-- Тьфу! -- плевались они и понемногу отходили от Арины Лукинишны.
Ребятишки быстро разнесли по деревне слух, что партизаны хотели арестовать Старостину жену. После того богатеи начали уже удерживать своих воющих баб:
-- Не шумите вы, ради Христа!
-- Арестуют еще из-за вас...
-- В тюрьме насидишься...
А партизаны ходили от двора к двору, собирали скот и верно. Потом два дня распределяли собранное между дворами бедняков.
В конце недели приехал из города выпущенный из тюрьмы Филипп Кузьмич Валежников. Приехал не один, привез с собой работника.
Вскоре после того вернулись в деревню и молодые ребята, бывшие в колчаковской армии.
По деревне опять тревожные разговоры пошли.
Со слов вернувшихся парней бабы рассказывали, что в России большевики сгоняют народ в коммуны и грабят какой-то разверсткой.
А белокудринские партизаны расхваливали жизнь в новоявленской коммуне и подговаривали мужиков на организацию своей коммуны в Белокудрине.
На шестой неделе великого поста приехал в Белокудрино рабочий Капустин. Он созвал всю деревню на митинг, чуть не весь день рассказывал мужикам о войне, о голоде и о болезнях, в которых мучилась вся республика. Опять разжалобил белокудринцев. Многие плакали, слушая его речи. В конце митинга сообщил Капустин, что приехал он разверстку собирать, и объяснил, в чем заключается эта разверстка.
Только одни сутки побыл он в Белокудрине: помог ревкому разверстать между дворами сдачу скота, масла и яиц и утром, чуть свет, поскакал дальше.
Не велика оказалась разверстка. Со всей деревни требовалось собрать: двадцать голов рогатого скота, пять пудов коровьего масла и две тысячи яиц.
А богачи все-таки ворчали:
-- Почему мы должны своим добром за других расплачиваться?
-- С кого же брать? -- спрашивали их разоренные мужики.
-- Со всех поровну надо брать, -- отвечали богатеи.
-- А ежели у нас нет ничего?
-- А мы чем виноваты, что у вас нет ничего?
Спорили мужики. Ругались между собой. Неприметно опять разделились на два лагеря.
Но разверстку все-таки выполнили и по санному пути отвезли в волость.
Зима в этот год в урмане затянулась. Весна была поздняя и дружная.
Не успели мужики покончить мирские дела, как запылало над урманом жаркое весеннее солнце и погнало снег с полей.
Как-то вдруг посинела и вздулась речонка. Почернел урман. Зашумели весенние воды. Тихо и неприметно прошла в Белокудрине пасха. На Фоминой неделе еще раз собрались белокудринцы на общий митинг. Избрали нового пастуха -- Ерему-горбача. Тут же постановили: вспахать и засеять миром поля вдовых солдаток и жен погибших партизан. А в конце этой же недели, когда прошел ледоход на реке, потянулись мужики на телегах с сохами и с зерном к пашням; ребятишки верхами туда же волоком тащили опрокинутые бороны.
Споро работали в эту весну мужики на своих полях. Дружно вспахали, засеяли и заборонили вдовьи полосы. Но тревожно посматривали на пылающее небо. Давно уже спала полая вода, брызгал урман смоляной и душистой слезой, зеленели и цвели луга и поля, а в воздухе стояла сушь и на небе не было ни облачка. Хорошие и дружные всходы стали хиреть.
Старики и богатеи заговорили о поездке в волость за попом для молебна и водосвятия на хлебных полях.
Коммунисты и беспартийные партизаны отговаривали своих баб от участия в поповском молебствии.
Опять поднялись на деревне споры.
Даже молодежь деревенская заметно стала разделяться на два лагеря.
Перед свадьбой Секлеши Пупковой и Андрейки Рябцова собрались парни и девки на вечёрку. Одни в Секлешиной избе песни пели и под гармонь плясали. Другие гуляли на улице близ избы. За воротами сошлись и заспорили Ванятка Валежников с Тишкой -- сыном кузнеца. Заспорили из-за попа. Тишка доказывал:
-- Ничего не знает ваш поп... И никакого дождя не будет от его молебна!
Ванятка разгорячился:
-- А что?.. Может, Советская власть дождичек пошлет?
-- Советскую власть не приплетай! -- предостерегающе сказал Тишка.
-- А что ты мне сделаешь? -- не унимался и наступал Ванятка. -- Что?
-- В морду дам, -- спокойно ответил Тишка.
Ванятка побелел.
-- Ты, мне?.. Трепло! Голоштанник!..
Ванятка развернулся и ударил Тишку по щеке.
-- Ребята! -- крикнул в окно Кирюшка Теркин. -- Наших бьют!
Не ожидая помощи, Тишка ударил Ванятку, но тотчас же сам повалился на землю от удара Ефимки Оводова, а Кирюшка дал сзади подножку Ванятке и, повалив его на землю, принялся тузить кулаками.
Из избы выбежали парни и девки.
-- Бей голоштанников! -- закричали братья Гуковы, кидаясь с кулаками на поднявшегося Тишку. -- Бей партизанщину!..
На помощь Ванятке кинулись Сенька Оводов, Федька Ермилов и Яшка Гусев. А на помощь Кирюшке и Тишке прибежали из избы Гавря Глухов, Еремка Козлов, Васька Гамыра, Роман Сомов, Васька Капаруля.
С ревом и руганью стенкой пошли парни-бедняки против сынков богачей.
-- Бей кулацкую сволочь! -- кричали они, кидаясь в свалку.
-- Бей красных! -- отвечали таким же криком кулацкие сынки.
Вмиг перемешались парни, сплелись в общей свалке.
Барахтались, колотили кулаками друг друга и охрипло кричали:
-- Бе-е-ей!..
-- Да-ви-и-и!
Девки с визгом разбежались по деревне.
-- Ой-ой-ой!
-- Батюшки!
-- Ой...
Некоторые парни валялись уже на земле и, обливаясь кровью, царапали и рвали друг другу носы, губы.
Беднота брала перевес.
Из дворов выскакивали и бежали к дерущимся мужики и милиционеры.
Долго разнимали и растаскивали парней по деревне.