Глава 6
Знойное было это лето. Солнце нещадно жгло истомленную землю. Поник и будто поредел хмуро чернеющий урман. В смертельной тоске никли к земле хилые цветы и пожелтевшие травы. Земля похожа была на иссохшую в горе мать. Казалось, из посеревшей груди ее, из потрескавшихся губ порывами ветра срывались мольбы, направленные к раскаленному небу, у которого просила она спасительной влаги.
Но равнодушно было небо к мольбам и стонам земли.
Даже ночами задыхалась земля от жары. И лишь ранними утрами жадно глотала алмазные капли росы, падающей на ее лицо с бледных губ хиреющих трав и цветов. И снова спокойно и равнодушно голубело небо в сухом пламени. И снова томилась земля в иссушающем зное.
За неделю до Иванова дня во второй раз приехал поп в Белокудрино.
Мирские опять стали готовиться к молебнам и водосвятию на полях.
И кержаки заговорили о своем особом молебствии близ выгорающих полос.
Партизаны накануне водосвятия устроили совещание и сразу после него стали собираться на покосы. Но жены партизан боялись гнева божия. Боялись без куска хлеба на зиму остаться. Потому и отбивались от мужей ожесточенно.
Рябая Акуля ругалась с кузнецом и корила его:
-- Совсем потерял стыд, косорылый... Сам лба не перекрестишь и меня хочешь в преисподню вогнать?!
-- А что тебе бог-то даст? -- ухмылялся кузнец.
-- Хлеба даст, вот что! -- кричала Акуля. -- Ты, косорылая холера, не молишься, так, может, люди вымолют у господа.
-- А ты сеяла хлеб-то? За кого просить-то будешь?
-- Ты не сеял, так добрые люди сеяли!
-- Пускай люди и молятся.
Акуля плевалась:
-- Тьфу, анафема!.. Безбожник!.. Все едино пойду на молебен. С батюшкой пойду и с кержаками пойду.
И Олена ругала своего Афоню за то, что сам собирался до молебна ехать на покосы и других подбивал.
-- Разбойник! -- кричала Олена на мужа. -- Шантрапа разнесчастная!.. Господа забыл, шаромыжник окаянный... да еще других мутит. Идол!..
Параська пробовала защищать отца. Но Олена оборвала ее:
-- Молчи, потаскуха!.. Такая же жаба безбожная будешь... Ужо захлестну чем попало...
У других партизан такие же стычки были с бабами.
Даже Маланья и та заколебалась. Пришла к бабке Настасье за советом.
-- Что посоветуешь, бабушка Настасья? Семен тянет на покосы... от водосвятья отговаривает. А бабы наказанием господним пугают.
-- Поезжай, -- ответила ей бабка Настасья. -- Пораньше начнете покос, побольше уберете сенца.
-- А бог-то?
Бабка Настасья хмурилась.
-- Коли бога боишься, иди... молись...
Маланья все же допытывалась:
-- К тебе пришла... Ты-то что присоветуешь? Везде ведь бывала ты, всего навидалась... Как скажешь, так и сделаю.
Помолчала бабка. Пожевала губами. И, не глядя на Маланью, сказала:
-- Не на бога надо надеяться, а на свои руки. Не бойся... Поезжай с Семеном.
Так и сделала Маланья. Рано утром уехала с мужем на покос.
А остальным партизанам пришлось выезжать без баб.
Вся деревня два дня ходила по полям с попом и с иконами.
Потом два дня ходили кержаки с медными образами и со своим начетчиком Авдеем Максимычем.
После того неделю смотрели белокудринцы на раскаленное небо. Все дождичка ждали. Так и не дождались.
После Иванова дня все стали разъезжаться по своим угодьям -- на сенокос.
А в самый разгар покосов, когда вся деревня пласталась уже на лугах, приехал в Белокудрино бывший старшина Илья Андреич Супонин и привез с собой бородатого человека в серой военной одежде, в ботинках и обмотках. Остановились волостные гости у Валежникова.
В полдень Маринка Валежникова полетела верхом на луга -- вызывать в деревню отца. По пути велела ей мать заехать на смолокурню, сказать Панфилу, что приехал и вызывает его председатель волостного ревкома.
К вечеру Валежников вместе с работником, с сыном и дочерью приехали в деревню.
Вслед за ними приехал и Панфил Комаров.
Илья Андреич Супонин не любил выставлять свою гордость. Потому и пошел сам в ревком -- в Панфилову избу.
-- Здорово живешь, Панфил Герасимыч, -- сказал он, входя в избу. -- Видишь, бог дал и свиделись опять... Принимай-ка гостя.
-- Милости просим, -- не очень приветливо ответил Панфил. -- Проходи, Илья Андреич... Садись да расскажи, зачем пожаловал? Какие новости из волости привез?
-- По служебному делу я, Панфил Герасимыч, -- заговорил Супонин, усаживаясь на лавку около стола, против Панфила. -- Кто в такую жару без дела поедет? По делу приехал... по служебному... Пришел вот к тебе... сказать... Давай-ка, паря, созывай мужиков на митинг.
Панфил поднял удивленное кудлатое лицо:
-- На какой митинг?
Супонин улыбнулся.
-- На какой?.. Известно, на какой... Сам знаешь, какие бывают митинга... Созывай мужиков с лугов в деревню на сход... вот и будет митинг...
-- Кто требует-то? -- допытывался Панфил.
Красное, лоснящееся лицо Супонина, обрамленное огненно-рыжей бородой, расплылось в широкую улыбку.
-- Да я и требую, Панфил Герасимыч.
Еще более удивленный, Панфил строго спросил:
-- А ты кто такой?
-- Кто, я-то? -- в свою очередь спросил Супонин и, немного конфузясь, ответил: -- Председатель Чумаловского волревкома я, Панфил Герасимыч. Или не знаешь?
Кудлатое и прокопченное лицо Панфила налилось кровью. Язык словно присох во рту. Смотрел Панфил на бывшего старшину и хлопал глазами.
А Супонин рылся за пазухой и, благодушно посмеиваясь, говорил:
-- Вот ведь дела-то таежные какие... Можно сказать, живем бок о бок... оба при власти состоим... а друг друга не знаем. На-ка вот, Панфил Герасимыч.
Он протянул Панфилу мандат.
-- Читай...
Панфил взял бумажку и стал читать.
Супонин следил за ним и чуть заметно улыбался глаза ми.
Окончив чтение, Панфил вздохнул. Поцарапал в затылке. Покрякал. И спросил Супонина:
-- Ты... что... в партию вошел?
Супонин ухмыльнулся:
-- Хотя и не вошел... но... около того...
Он хлопнул Панфила рукой по плечу и заговорил весело:
-- Да ты не сомневайся, Панфил Герасимыч. В городе два раза был я... доклады делал... везде доверяют! Сам видишь, какую бумагу дали.
-- Зачем созывать митинг-то? -- спросил Панфил.
-- Ужо соберутся мужики, тогда скажем, -- уклончиво ответил Супонин, запрятывая мандат за пазуху.
Ошеломленный Панфил потупил глаза, проворчал:
-- Самый разгар покосов... Каждый час дорог... Не поедут мужики...
-- А не поедут которые, и тянуть не надо, -- торопливо согласился Супонин. -- Пускай едут, которые понимающие. Все-таки собрать надо. Не большая охота и мне по жаре трястись чуть ли не за сто верст. Что поделаешь?.. Служба!.. И дело-то пустяковое... Да ведь из города приказывают...
-- Когда созывать-то?
-- Да надо бы завтра оповестить, -- сказал Супонин, грузно поднимаясь с лавки, -- чтобы послезавтра к полдню народ был в деревне.
-- Ладно... соберем, -- коротко и резко проговорил Панфил.
Супонин подал ему руку.
-- Ну, прощенья просим... Постарайся уж, Панфил Герасимыч. Одной власти служим... Шибко-то не неволь... Ну, все-таки пускай едут.
От порога Супонин как бы мимоходом бросил:
-- Сам-то завтра возвращайся. Ревизию маленькую я сделаю у тебя...
Распахнул дверь и вышел.
На деревне давно уже управились со скотом и поужинали. Надвигалась ночь. Но Панфил дома ночевать не остался. Снова запряг коня и тронулся в обратный путь на луга.
Дорога от деревни к сенокосам проходила густым, почти не тронутым лесом и все время извивалась близ берега реки.
Когда Панфил свернул от поскотины на проселок, ведущий к сенокосам, стало заметно темнеть, а в лесу было уже совсем темно. Пахло сыростью.
С узенькой дороги, идущей меж высоких и черных стен леса, коню некуда свернуть. Панфил бросил на телегу вожжи, пустил коня по воле, а сам задумался. Не знал он, что сзади него по этой же самой дороге ехал верхом к сенокосу с особыми наказами Ванюшка Валежников.
Всю дорогу думал Панфил о мандате Супонина и никак не мог понять, как тот попал в председатели волостного ревкома.
"Неужели переменился человек? -- спрашивал он себя и, вспоминая богатых мужиков из других деревень, бывших с ним в партизанских отрядах, успокоенно сам себе отвечал: -- Может, и переменился. Колчак и не таких мужиков разорял и переделывал..."
Потом опять лезли сомнения в голову.
С ними приехал Панфил на луга. С ними и спать лег. Но не спалось в эту ночь Панфилу. Ворочался он в шалаше, слушал похрапывание жены и ребят и перебирал в памяти события деревенской жизни за последнее время. Многое казалось подозрительным, но Панфил опять успокаивал себя. Мысленно поругивал партизан за то, что вразбежку жизнь свою устраивали и понемногу спайку свою партизанскую утрачивали... Только перед рассветом задремал Панфил.
А утром, лишь брызнули над лугами первые лучи солнца, он верхом объезжал уже ближайшие сенокосы партизан, рассказывал о переменах в волости и приглашал партизан на митинг:
-- Непременно чтобы все были... Бросайте работу, товарищи. Всем надо быть на митинге.
Партизаны отмахивались:
-- Что ты, Панфил Герасимыч!.. Какой митинг в такую пору?
Панфил уговаривал:
-- Волость требует, товарищи. Опять же новый председатель волревкома приехал... Что-то очень уж лебезит... Как бы не вышло чего... Надо всем собраться.
Партизаны упирались:
-- Не поедем... Ничего не сделает Супонин. А в волости, должно быть, ума рехнулись...
Партийных Панфил припугивал:
-- На ячейке поставлю, кто не явится.
Емеля Кочетков шумел в ответ:
-- Воля твоя, Панфил Герасимыч... Хоть из партии исключай... А жрать я с семьей должен?.. А? Скотина тоже?.. А?
Иван Сомов выставлял свои причины.
-- Десятину сеял я, а она вся выгорела. Сам посуди, Панфил Герасимыч: хлеба не будет, я сено лишнее продам... Опять же с хлебом буду.
Кирюшка Теркин тем же отговаривался:
-- Хлеб не уродился -- надо сена больше заготовить...
-- Кому продавать-то будете? -- сердито спрашивал Панфил. -- У каждого свое сено будет.
Партизаны отвечали:
-- Не старое время... знаем, куда сдавать. Ты, Панфил Герасимыч, куда деготь да смолу отправляешь?..
Доехал Панфил до сенокосов Солонца, близ которых косил свой пай Афоня, и велел Афоне и Никишке Солонцу объезжать остальных мужиков, а сам вернулся к своему шалашу. Не знал он, что других мужиков объехал уже ночью и предупредил Ванюшка Валежников.
А к вечеру прибежала из деревни пешком на покосы к Афоне Параська. Сам Афоня только что вернулся с объезда. Параська рассказала отцу, что по деревне слух идет: будто приехал Супонин с каким-то строгим приказом из волости и на митинге будет объявлять его.
Не отдыхая, Афоня кинулся на ширяевские покосы, которые были неподалеку. Рассказал обо всем Павлушке. Перепуганный Павлушка сел на коня и полетел по лугам, объезжая и уговаривая партизан:
-- Товарищи, не иначе -- контра это... Отпор надо дать!
Партизаны по-прежнему мялись:
-- Зря беспокоишься, товарищ Ширяев! Не посмеют нас тронуть.
-- Бабьи сказки, товарищ Ширяев! Поезжай спать.
Некоторые хвастливо говорили:
-- Пусть только попробуют... Всю волость разнесем!
На рассвете вернулся Павлушка к своему шалашу и, увидев около него бабку Настасью, соскочил с коня и шепотом спросил ее:
-- Ты что это, бабуня? Не спишь?
-- Не сплю, сынок, -- так же тихо ответила бабка.
Тебя поджидаю...
-- Зачем?
Бабка Настасья тяжело вздохнула:
-- Ох, Павлушенька... что-то затревожилась моя старая голова... Чует мое сердце беду... давно чует...
Павлушка и сам чуял в сердце тревогу. Но бабке сказал шутливо:
-- Ты ждешь беду, а беда никак не идет к тебе, бабуня.
Бабка погрозила ему клюшкой:
-- Не шути, сынок... Поди поспи... С конем-то я сама управлюсь. После встанешь -- вместе в деревню пойдем.
-- Ты-то зачем? -- удивился Павлушка.
-- Дело есть у меня, сынок, -- загадочно ответила бабка.
Взяла из рук Павлушки узду и повела мокрого коня к телеге, на выстойку.