Глава 8
Вокруг мельницы-ветрянки собралось около полсотни мужиков и стариков да с десяток баб с малыми ребятами. Богатеи и зажиточные -- все были в сборе. Между ними ходили Гуков, Клешнин, Максунов, Оводов, Ермилов, Гусев. Бабы были тоже из богатых домов.
Небольшая группа партизан держалась отдельно. Среди них были Андрейка Рябцов, Никишка Солонец, Афоня Пупков и Сеня Семиколенный.
Совсем в стороне от народа стояли бабка Настасья, Маланья, Параська и Секлеша Пулкова.
Старик Гуков переходил от одной кучки мужиков к другой и, косясь в сторону партизан, тихо ронял слова:
-- Смотрите, братаны... поддерживайте волостную власть. Поддерживайте, мужики, Илью Андреича!
Ему так же тихо отвечали:
-- Не сомневайся!
Вскоре подошли из ревкома Панфил, Маркел, Павлушка и Колчин.
За ними шли поляной к мельнице Супонин, Валежников и бородатый человек в военной форме.
Здороваясь с мужиками, гости поднялись прямо на крыльцо мельницы. За ними туда же вошел Панфил.
Мужики и бабы быстро сгрудились к ступенькам.
Стоя на тесном крылечке, Супонин отмахивался от Панфиловой дымящей трубки и нарочно громко и шутливо говорил:
-- Чтоб тебя якорило, Панфил Герасимыч... зачадил... не продохнешь...
В толпе засмеялись.
А Панфил покосился на Супонина, вынул изо рта трубку и спросил, обращаясь к собравшимся:
-- Как, товарищи, начнем?
-- Волк тебе товарищ! -- крикнул кто-то из толпы. На крикуна зацыкали:
-- Перестань!
-- Кто это ругается? Неладно...
-- Начинай, Панфил!
Посеревший сразу Панфил затянулся из трубки, пыхнул синеватым дымком и сказал:
-- Объявляю митинг открытым. Намечайте председателя.
-- Илью Андреича! -- закричали из толпы. -- Супонина! Илью Андреича!
Жидкие голоса партизан выкрикивали своего кандидата:
-- Комарова Панфила! Комарова!
Но их дружно заглушали:
-- Супонина! Супонина-а!
Панфил взмахнул трубкой, крикнул в толпу:
-- Проголосуем, товарищи!.. Кто за Супонина?
Богачи и толпившиеся вокруг них мужики дружно подняли руки.
-- Опускайте, -- сказал Панфил. -- Теперь пусть поднимут руки те, которые за меня...
Подняли руки только шесть партизан, еще два мужика из толпы и Колчин.
Панфил растерянно смотрел на толпу, не веря своим глазам.
Бабка Настасья, по-прежнему стоявшая в стороне с Маланьей, Параськой и Секлешей, толкнула локтем своих соседок и тихо сказала:
-- Ну, девоньки... помогать надо...
Они вчетвером взмахнули вверх руки.
Ошеломленный Панфил взглянул на них и потупился:
-- Мало... Ну ладно... Теперь намечайте секретаря.
-- Колчина! -- закричали в толпе. -- Колчина!
-- Ширяева! -- надрываясь, закричали партизаны.
И опять тем же количеством голосов избрали секретарем Колчина.
Панфил затянулся из трубки, сплюнул себе под ноги и, отходя к уголку крылечка, бросил Супонину:
-- Валяй, Илья Андреич, ваша взяла...
Выдвигаясь вперед и опираясь руками о перекладину, Супонин сказал громко и с ухмылочкой:
-- Что поделаешь, Панфил Герасимыч, меня выбрали, а не тебя! Ну, да ничего... Постараемся и мы.
По ступенькам быстро вбежал на крылечко черненький юркий Колчин и так же быстро сел к заранее приготовленному столику.
Краснощекий, рыжебородый, улыбающийся Супонин благодушно заговорил, обращаясь к толпе:
-- От имени Советской власти благодарю вас, граждане товарищи, за избрание... как за себя, так и за товарища Колчина.
Толпа молчала. Все напряженно ловили слова Супонина. Ждали от него первого оглушительного удара по партизанам.
Партизаны по-прежнему стояли отдельно, маленькой, жалкой кучкой. Метали злобно взгляды вверх, на крылечко. Но чувствовали свое бессилие и молчали. В уме ругали тех, что остались на лугах.
Панфил, притулившийся спиной к мельнице, стоял позади Супонина и никак не мог собраться с мыслями. В голове у него только одно мелькало: "Надвигается опасность!.."
А Супонин все так же благодушно говорил:
-- Вот, граждане товарищи... поздравляю вас... хм...
Он запнулся и, подбирая слова, продолжал:
-- Как бы сказать... уж не знаю, как вас поздравить... Ну, только объявляю вам, что поставлен я Советской властью... председателем над волостью... как настоящий мужик от сохи... А теперь сообщаю вам, граждане товарищи, зачем я приехал по такой несусветной жаре...
И опять остановился раскрасневшийся и вспотевший Супонин. Достал из пиджака красный платок. Обтер пот с лица.
-- Как все мы поставлены Советской властью, -- продолжал он, -- и должны все соблюдать крестьянский интерес... Сами знаете, какая у нас власть... Рабоче-крестьянская у нас власть, вот какая!.. Значит, о крестьянах и думать надо... А у вас в Белокудрине немножечко выходит неладно... К нам в волревком давно уж доходило... Ну, только мы терпели... А дальше волостная Советская власть терпеть этого не может. Потому как мужику ущерб...
Тоненький голосок Сени Семиколенного оборвал речь Супонина:
-- Не тяни, Якуня-Ваня!
-- Выкладывай сразу! -- закричали партизаны. -- Выкладывай!
Старики зацыкали на них:
-- Тише, вы... варнаки!
-- Тише!
Благодушная улыбка слетела с лица Супонина. Он заговорил строго:
-- Вот, граждане товарищи... Мы знаем о непорядках в вашем ревкоме. Хотели сразу там же все порешить... Ну, все-таки волревком послал меня на ревизию. Вчера и сегодня я все проверил... и вполне подтверждаю...
Партизаны опять закричали:
-- Говори, что нашел?
-- Говори, Якуня-Ваня!
-- Не тяни!
-- Вот что нашел я, граждане товарищи! -- крикнул Супонин, покрывая голоса партизан. -- Непорядки по разверстке у вас нашел. Неправильно взят у вас скот...
Побитыми пришли в волость все яйца. А теперь неправильно размечен хлеб...
-- А-а-а!.. О-о-о!.. -- загудела толпа.
Панфил спросил:
-- В чем неправильная разметка хлеба?
-- А вот в чем, Панфил Герасимыч! -- громко ответил Супонин, не оглядываясь на Панфила и обращаясь к толпе. -- Упродком назначил на вашу деревню пятьсот пудов ржи, а у вас размечена тысяча. Овса надо было триста пудов, а у вас положено на деревню восемь сотен пудов. Зачем же тягость такую накладываете на мужиков? Зачем против уездной власти идете?
Зашумела, заволновалась толпа.
-- А-а!.. Вот оно что!
-- Мошенство-о-о!..
-- Неправильно! -- зашумели и партизаны.
-- Враки!..
-- Нет, правильно!.. -- оборвал их крики Супонин. -- Сам я проверил все. И мандат имею, граждане товарищи. Панфила Герасимыча я не виню... Он человек малограмотный... Все дело, граждане товарищи, в секретаре. Секретарь путает, а мужики отдувайся...
-- Правильно! -- крикнули из толпы.
-- Ну, значит, мы и решили в волости, -- продолжал Супонин, -- оставить весь ваш ревком без изменения... а сменить только секретаря.
Супонин остановился и пытливо посмотрел в лица мужиков.
Толпа замерла в ожидании.
-- Решили мы Павла Ширяева сменить, -- спокойно проговорил Супонин. -- А вместо него назначить товарища Колчина... как человек он грамотный и все понимающий... Ну, опять же, граждане товарищи, насиловать не будем вас... Может, вы и Ширяева оставите...
-- Сменить! -- заревела толпа. -- Сменить!
-- Мошенник!
-- Сменить!..
По ступенькам быстро вбежал на крылечко мельницы Павлушка.
Бледный, трясущийся, он встал рядом с Супониным, обтер рукавом пот со лба и зычно крикнул:
-- Постойте!.. Дайте высказать!..
Постепенно галдеж затих.
-- Вот, товарищи, -- закричал Павлушка, выбрасывая вперед руку с картузом, -- волревком будто бы требует сменить меня... Ладно! Сменяйте! Ну только врет Супонин! Как получил я хлебную разверстку из волости, так и записал... Такую и раскладку сделал ревком. Панфил подтвердит это, товарищи... Он здесь... И все скажут за меня...
Из-за спины Супонина прогудел голос Панфила:
-- Я подтверждаю!
А из толпы закричали Гуков и Валежников:
-- Врет, щенок!
-- Врет он, мошенник!
Толпа опять угрожающе загудела.
Павлушка взмахнул картузом. Переждав галдеж, возбужденно крикнул:
-- Ладно!.. Сменяйте!.. Ну только помните, мужики... подтасовка это белогвардейская!.. Старорежимники орудуют между вас... Кулачье!.. Контра это!..
-- Доло-о-й! -- заорала толпа. -- Слышали!..
-- Не жела-аем!..
Надрываясь, Павлушка старался перекричать мужиков:
-- Товарищи! Мы кровь проливали!.. Мы завоевывали Советскую власть!.. Кого вы слушаете! Живоглота Супонина... кулака Валежникова... старого мироеда Гукова...
-- Довольно-о-о! -- угрожающе заревела опять толпа, надвигаясь на крыльцо мельницы. -- Не жела-а-ам!..
Слышались отдельные выкрики:
-- Путаник!
-- Айда в коммунию!
-- Доло-о-ой!..
Партизаны ругались, размахивая руками:
-- Кулачье-е!
-- Мироеды-ы!
Бабка Настасья и Маланья тоже что-то кричали, отбиваясь от наседавших на них баб -- жен богатеев.
Бабы, размахивая руками, визжали:
-- Ведь-ма-а!.. Ведь-ма-а-а!..
Некоторые мужики кинулись разнимать баб.
У мельницы поднялась толкотня, в сплошном реве слышались матерные выкрики.
Павлушка стоял на крылечке, бледный, растерянный. Видел он, что среди ревущих мужиков были и середняки и те, что шли вместе с партизанами. Брала обида на партизан, оставшихся на лугах... Нахлобучив картуз, Павлушка спрыгнул на землю и быстро пошел от мельницы -- в обход толпы.
Вслед ему возбужденно и угрожающе ревели:
-- Молокосос!
-- Мошенник!..
-- Камунист окаянный!..
И тотчас же отделилась от толпы и, опираясь на клюшку, заковыляла за Павлушкой бабка Настасья. Бежала она за ним и хрипло повторяла:
-- Павлушенька... сынок... постой-ка... Павлушенька... сынок...
На небольшом расстоянии быстро шла за ней Параська. А из толпы визжавших баб смотрела вслед Параське торжествующая Маринка.
Многое пережила Параська за этот час около мельницы. Теперь понимала и она, что в деревне началась какая-то сложная и ожесточенная борьба, в которую будут втянуты и бабы. Не знала еще, как пристать к своим мужикам и чем им помочь. Но чувствовала, что судьба ее навсегда связана с борьбой партизан, с борьбой отца и Павлушки. Когда толпа угрожающе двинулась к ступенькам, Параська трепетала за жизнь Павлушки. А сейчас вот она бежала за ним и за бабкой Настасьей, не понимая, что с нею делается. Хотелось ей кинуться к Павлушке, хотелось при всех обнять его и крикнуть на всю деревню: "Я с тобой, Павлуша!"
А Павлушка отошел с полсотни шагов от мельницы и остановился. Подождал бабушку, не замечая идущей вслед за нею Параськи. И когда бабушка подходила к нему, спросил:
-- Чего ты, бабуня?
Бабка Настасья взглянула ему в лицо. Поняла, что он принял какое-то решение. И тревожно спросила:
-- Куда ты, сынок?
-- В коммуну, бабуня, -- ответил Павлушка.
Бабка Настасья схватила его за рукав:
-- Надолго ли, сынок?
Павлушка подумал и твердо ответил:
-- Совсем, бабуня...
Эти слова долетели до слуха Параськи.
"Уходит! Совсем!" -- пронеслось у нее в голове.
Хотела Параська подбежать к Павлушке, хотела сказать, что давно простила ему все, что готова бороться вместе с ним и готова умереть вместе с ним.
Но почувствовала, что нет у нее силы решиться на этот шаг. Сердце словно остановилось в груди, ноги не двигались.
Так и стояла, глядя безумными глазами по сторонам...