СИМЕОНЪ-НАЙДЕНЫШЪ.
Ранымъ-рано всталъ отецъ-игуменъ
И пошолъ онъ въ тихому Дунаю
Зачерпнуть въ рѣкѣ воды студеной,
Чтобъ умыться и творить молитву.
Вдругъ увидѣлъ онъ сундукъ свинцовый:
Въ берегу волной его прибило.
Думалъ старецъ: кладъ ему достался,
И понесъ сундукъ съ собою въ келью.
Отпираетъ онъ сундукъ свинцовый:
Никакого не было тамъ клада,
Въ сундукѣ лежалъ ребенокъ малый,
Семидневный, мужеское чадо.
Вынимаетъ мальчика игуменъ,
Окрестилъ и далъ ему онъ имя,
Нарекъ имя: Симеонъ-Найденышъ;
Груди женской не далъ онъ малюткѣ,
А кормить его сталъ самъ онъ въ кельѣ,
Сахаромъ кормить его да мёдомъ.
Ровно годъ исполнился ребенку,
А на взглядъ какъ-будто и три года;
А какъ минуло ему три года,
Былъ онъ точно отрокъ семилѣтній,
А какъ семь ему годовъ сравнялось,
Былъ онъ съ виду, какъ другой въ двѣнадцать,
А когда двѣнадцать наступило,
Всѣ считали, что ему ужь двадцать.
Скоро понялъ Симеонъ ученье,
Загонялъ всѣхъ парней монастырскихъ
И отца-игумена святого.
Разъ поутру, въ свѣтлый день воскресный,
Вздумали ребяты монастырски
Всякою потѣшиться игрою,
Стали прыгать и метать каменья --
Всѣхъ ребятъ Найденышъ перепрыгалъ,
Стали въ камни -- обкидалъ и въ камни.
На него ребята обозлились
И давай смѣяться Симеону:
"Симеонъ ты, Симеонъ-Найденышъ!
Безъ отца ты н а свѣтъ уродился,
Нѣтъ тебѣ ни племени, ни роду,
А нашолъ тебя отецъ-игуменъ
Въ сундукѣ подъ берегомъ Дуная."
Горько-горько стало Симеону,
Онъ пошолъ къ отцу-игумну въ келью,
Сѣлъ, читать Евангеліе началъ,
Самъ читаетъ, горестно рыдаетъ.
Такъ нашолъ его отецъ-игуменъ;
Говоритъ игуменъ Симеону:
"Что съ тобою, сынъ ты мой любезный,
Что ты плачешь, горестно рыдаешь?
Иль тебѣ чего на свѣтѣ мало?"
Отвѣчаетъ Симеонъ-Найденышѣ:
"Господинъ ты мой, отецъ-игуменъ!
Мнѣ смѣются здѣшніе ребяты,
Что не знаю племени я роду,
А что ты нашолъ меня въ Дунаѣ.
Ты послушай, мой отецъ-игуменъ!
Заклинаю Господомъ и Богомъ:
Дай, отецъ, ты мнѣ коня лихого,
Сѣмъ я сяду, п о свѣту поѣзжу,
Поищу я своего родъ-племя:
То ли я отъ низкаго отродья,
То ли кость господскаго колѣна?"
Стало жаль его отцу-игумну:
Воскормилъ онъ Сима будто сына.
Снарядилъ его отецъ-игуменъ,
Далъ ему онъ тысячу дукатовъ
И коня далъ изъ своей конюшни;
Сѣлъ, поѣхалъ Симеонъ-Найденышъ.
Девять лѣтъ по бѣлу свѣту ѣздитъ,
Своего родъ-племени онъ ищетъ,
Да найти-то какъ ему родъ-племя,
Боль спросить о томъ кого не знаетъ.
Вотъ десятое подходитъ лѣто,
Въ монастырь назадъ онъ хочетъ ѣхать
И коня поворотилъ лихого.
Проѣзжаетъ край Будима-града;
А и выросъ онъ объ эту нору,
Выросъ Сима, что твоя невѣста,
И коня онъ выхолилъ на диво,
Гарцовалъ Будимскимъ чистымъ полемъ,
Звонкимъ горломъ распѣвая пѣсни.
Увидала Сима королева
Изъ окошка, изъ Будима-града,
Увидала и зоветъ служанку:
"Ты ступай, проворная служанка,
Ухвати подъ нимъ коня лихого,
Позови его во мнѣ ты въ теремъ:
Звать, скажи, велѣла королева
На честную трапезу-бесѣду!"
Побѣжала з а городъ служанка
И коня подъ м о лодцомъ схватила,
Говоритъ: "пожалуй, витязь, въ теремъ!
Звать тебя велѣла королева
На честную трапезу-бесѣду."
Симеонъ вернулъ коня лихого,
Подъѣзжаетъ подъ высокій теремъ,
Отдаетъ коня держать служанкѣ,
Самъ идетъ онъ въ теремъ въ королевѣ;
Какъ вошолъ онъ въ теремъ, скинулъ шапку
Королевѣ низко поклонился
И сказалъ: "Богъ помочь, королева!"
Королева Симеону рада,
За готовый столъ его сажаетъ
И виномъ его, и водкой проситъ,
Сахарныхъ сластей ему подноситъ.
Расходилась кровь у Симеона,
Наливаетъ онъ за чаркой чарку,
Лишь не пьётъ, не кушаетъ хозяйка,
Все-то глазъ не сводитъ съ Симеона.
А какъ ночь-полуночь наступила,
Симеону королева молвитъ:
"Милый гость, невѣдомый мнѣ витязь!
Ты скидай съ себя свою одёгу
И ложись опочивать со мною,
Полюби меня ты, королеву!"
Хмѣль игралъ въ ту пору въ Симеонѣ:
Снялъ онъ платье, легъ.онъ съ королевой,
Въ бѣлое лицо ее цалуетъ.
Какъ на завтра утро засіяло,
Соскочилъ хмѣлина съ Симеона,
Видитъ онъ, какой бѣды надѣлалъ;
Горько-горько стало Симеону,
На проворныя вскочилъ онъ ноги
И пошолъ искать коня лихого.
Оставляетъ Симу королева,
Оставляетъ на вино и кофій,
Но не хочетъ Симеонъ остаться:
Онъ садится на коня и ѣдетъ,
Ѣдетъ онъ Будимскимъ чистымъ полемъ;
Только тутъ на умъ ему припало,
Что съ собой онъ изъ Будима-града
Своего Евангелія н е взялъ,
А забылъ его у королевы,
На окошкѣ, въ теремѣ высокомъ.
Повернулъ назадъ коня лихого,
На дворѣ коня онъ оставляетъ,
Самъ идетъ онъ въ теремъ королевинъ;
Подъ окномъ увидѣлъ королеву:
Подъ окномъ сидитъ она и плачетъ,
А сама Евангеліе держитъ.
Говоритъ ей Симеонъ-Найденышъ:
"Дай мою ты книгу, королева!"
Королева Симеону молвитъ:
"Симеонъ ты, горькій горемыка!
Въ часъ недобрый ты нашолъ родъ-племя,
Въ часъ недобрый въ градъ Будимъ пріѣхалъ,
Ночевалъ съ будимской королевой,
Цаловалъ ее въ лицо ты бѣло:
Цаловалъ ты мать свою родную!" *)
Какъ услышалъ Симеонъ про это,
По лицу онъ пролилъ горьки слёзы,
Взялъ свою у королевы книгу,
Бѣлую у ней цалуетъ руку,
На коня на своего садится
И домой къ отцу-игумну ѣдетъ.
Увидалъ его отецъ-игуменъ,
Своего коня узналъ дал е ко,
Вышелъ онъ на встрѣчу къ Симеону;
Симеонъ съ коня слѣзаетъ н а земь,
До земли отцу онъ поклонился;
Говоритъ игуменъ Симеону:
"Гдѣ ты, сынъ мой, столько загостился?
Гдѣ такъ долго прогулялъ, проѣздилъ?"
Отвѣчаетъ Симеонъ-Найденышъ:
"Ты не спрашивай про это, отче!
Въ часъ недобрый я нашолъ родъ-племя,
Въ часъ недобрый былъ въ Будимѣ-градѣ.
Тутъ онъ горе старцу исповѣдалъ.
Какъ узналъ о томъ отецъ-игуменъ,
Взялъ за бѣлы руки Симеона,
Отворилъ смердящую темницу,
Гдѣ вода стояла по колѣно
И въ водѣ кишмя кишѣли гады,
Въ ту темницу Симеона заперъ,
А ключи въ Дунай-рѣку забросилъ,
Самъ съ собою тихо разсуждая:
"Боли выйдутъ тѣ ключи оттуда --
И грѣхи простятся Симеону!"
Девять лѣтъ прошло и миновало
И десятый годъ ужь наступаетъ;
Рыбаки въ рѣкѣ поймали рыбу
И ключи нашли у ней во чревѣ,
Ихъ къ отцу-игумену приносятъ:
Заключенникъ палъ ему на мысли;
Взялъ ключи у рыбаковъ игуменъ,
Отворилъ смердящую темницу:
Въ ней воды какъ-будто не бывало
И невѣсть куда пропали гады.
Видитъ старецъ: тамъ сіяетъ солнце,
Золотой въ срединѣ столъ поставленъ,
За столомъ сидитъ его Найденышъ
И въ рукахъ Евангеліе держитъ.
Н. Бергъ.
*) Извѣстный издатель сербскихъ пѣсенъ, Караджичъ, замѣчаетъ, что вѣроятно въ Евангеліи, за полахъ или вначалѣ, было написано, кому принадлежитъ книга и зачѣмъ онъ ѣздитъ по свѣту.