III
В половине второго я уже была дома и ждала, как поведет себя Пьер.
Maman уехала с визитами. Я поместилась в гостиной. Брат, как только получил записку, вышел из своей комнаты.
-- Votre heros est uniache, -- сказал он мне, подавая записку, -- ou plutôt un gamin.
Я вся так и вспыхнула. Говорить Пьеру, что эта записка почти продиктована мною, -- я не могла. Я пробежала ее и, отдавая назад, проговорила:
-- Он одумался, вот и все. Он гораздо добрее и умнее...
-- Меня? -- добавил Пьер. -- Может быть. И parait que tu le "gobes".
-- Пьер, -- остановила я его, -- нельзя ли не употреблять, говоря обо мне, таких выражений. Ты ведь любил учить всех тонкостям тона. Прежде всего -- я женщина, а потом уже сестра твоя. А ты прежде всего "обычаев блестящих наблюдатель", а щеголяешь словами истого voуou!..
-- Parafait, parfait! -- озлился братец, -- все это очень смешно... ужасно спешно... Вы все здесь какие-то полуумные и дурновоспитанные дети. И каким ты языком выражаешься?!. "Обычаев блестящих наблюдатель"! Qu'est се? Откуда это?
-- Я не виновата, что ты так малограмотен...
-- Parfait! Отныне я прекращаю с вами, Лизавета Павловна, всякие разговоры. Quand on devient méchante -- 1'on se marie!
Эту фразу услыхала вошедшая родительница, которая разумеется пожелала узнать, в чем дело, и Пьер с равнодушием барской скуки рассказал в сатирическом вкусе свою ссору с Булатовым и показал ей записку.
-- Gamin et lâche! -- повторила она слова Пьера и тотчас же обратила гневные очи ко мне. -- Вы прекратите с ним всякие разговоры и перестанете ему кланяться!
Этот приказ отдан был в мою сторону. Я ничего не ответила.
-- Слышите! -- повторила maman, -- такого скверного мальчишку надо выгнать из добрых семей!.. Пьер, по своей деликатности, мне не все рассказывает: я это вижу. Тут наверно была какая-нибудь дерзость или неприличность, a notre adresse. Я не хочу допытываться... Je n'approfondis раз la question. Мне довольно и того, что этот мальчишка затеял... стреляться... и с кем?.. Да как ты мне утром не сказал ничего? Ты предвидел, что он струсит. А то бы я сейчас же отправилась к обер-полицмейстеру. Мы бы задали ему дуэль!.. И всем этим мы должны быть благодарны нашей многоученой и многоумной Лизавете Павловне... Прекрасно! Вот и дождались скандала! Вот и сделались теперь притчей... La fable de la ville... И я умываю руки! И мне будет, напротив, приятно! Это проучит вас... Просидите еще лет пять в старых девках! Как же иначе? Рассудите сами. Всякий будет знать, что из-за вас сорванцы стреляются!
Et patati et patata!..
И родительница не успокоилась до обеда. В ее воображении одна фраза, немеющая никакого raison d'etre, вызывала другую, совсем не сродную с первой. И что всего забавнее, ей нестерпимо хотелось, чтобы тут был кто-нибудь посторонний. Она лихорадочно ждала вечера, чтобы отправиться к одной из своих институтских подруг -- престарелой деве и излить ей всю материнскую горечь, прекрасно зная, что эта дева завтра же пустит стоустную молву, с прихода Спиридония в Огородниках до прихода Старого Вознесенья, и в этих сплетнях имя ее дочери, которой она предсказывала перспективу девичества из-за злоязычных толков, будет звенеть с чудовищными прикрасами.
Меня пускай растирают хоть в порошок; но что ждет Булатова?