II
Он исполнил мою просьбу. Глаза его обратились ко мне недоверчиво и с недоумением. Я чувствовала, что на моих были слезы и не хотела сдерживаться...
Булатов потупился и протянул мне руку.
Кризис прошел благополучно. Он только пробормотал:
-- Простите, я не понимал вас...
И тут же рука его схватилась за часы.
-- Половина первого! -- заботливо проговорил он, -- я должен быть...
-- Куда же? -- удержала я его. -- Мы еще не кончили. Я знаю, что вы условились с братом; я слышала вчера слова: "demain, à 2 heures". Но если вы верите моему доброму чувству к вам, Булатов, разве я могу успокоиться на том, что вы выделяете меня из этого, как вы выразились, "болота"? Разве я для себя сюда приехала? Знаете, что брат сказал мне вчера, после бала, когда я допрашивала его о дуэли?
-- Что?
Я остановилась, но на одну секунду.
-- Он сказал мне: "ce n'est pas pour moi que tu trembles, c'est pour l'autre..." И я не протестовала.
Булатов как-то притих. Он не ожидал такой... выходки. Я не смутилась; эта правда не казалась мне в ту минуту ни резкой, ни щекотливой. И как я обрадовалась, когда по лицу его увидела тотчас же, что он принял слова мои лучше, чем я ожидала.
-- Вы меня обезоружили, -- вымолвил он задушевно и медленно, -- но ведь тут замешана не одна моя личность.
-- А что же? -- спросила я, улыбаясь.
-- Социальный протест!..
-- Полноте! -- вскричала я, -- какой тут социальный протест! Вы видите, что я понимаю ваше личное раздражение. Оно мне даже симпатично... Но зачем смешивать его с общим делом? Такая борьба слишком мелка. Вы хотите разорвать с этим мирком... Разве нужны непременно скандал и мелкий задор? Нет, Булатов, мы найдем другой исход...
-- Мы? -- переспросил он.
-- Да, мы... я и вы... То, что я вам сказала раз, то я повторяю и теперь: будьте только последовательнее, не изменяйте только вашему внутреннему, душевному протесту, и мы сумеем поддержать друг друга. А пока -- откажитесь от дуэли; напишите, не выходя отсюда, записку Пьеру...
-- Извинительную?! Никогда!
-- Зачем же извинительную? Вы его вызвали, стало быть вам же можно взять свой вызов и назад.
-- Но этот вызов мотивирован. Ваш брат не станет извиняться.
Я взглянула на него с улыбкой и проговорила вполголоса:
-- Между нами, вы оба петушились, но виновата во всем я. Когда вы сделали эту... действительно неловкую цитату из Писемского, я сказала шепотом брату: "Он забывается" -- это и подлило масла в огонь.
-- Да, но так все-таки не разрешается дело!..
-- Если я виновата, мне и просить прощенья. Я его и прошу...
Я протянула ему руку и опустила нарочно ресницы, придав лицу комически-просительное выражение.
Булатов рассмеялся.
-- Прощаете? -- проговорила я униженным тоном.
-- Прощаю! -- радостно ответил он и... наклонившись, поцеловал мне руку.
Я сейчас же подложила ему листок почтовой бумаги и шутливо-повелительным жестом приказала писать.
Он повиновался безмолвно. Записка была написана и тотчас же отправлена. Я двинулась домой, чтобы видеть, какой она произведет эффект. Булатов сказал мне при Машеньке (она совсем утешилась), когда я уже надевала шубу:
-- Maman была бы очень рада вас видеть у нас.
Я поняла и обрадовалась, что он так умно и мило устранил неудобства наших будущих встреч у Машеньки.