Книга вторая
I
Я кинулась к Машеньке Анучиной и потребовала от нее, чтоб она послала записку Булатову и попросила его заехать к ним сейчас же.
Она исполнила это без всяких возражений. Это было рано, часу в одиннадцатом утра. Я ждала-ждала, вся измучилась и чуть не вскрикнула, когда Булатов вошел в гостиную. Мы так устроили, что никого лишнего не было. Машенька встретила Булатова в зале и предупредила его, что я желаю его видеть.
Он был бледен. На губах лежала нехорошая улыбка. Глаза неприятно прищуривались. В дверях он остановился. Я подошла и протянула ему руку. Он пожал.
-- Вам угодно было... -- начал он.
-- Да, Булатов, -- прервала я (я в первый раз так назвала его, без прибавки этого дикого: monsieur), -- мне нужно с вами говорить. Сядьте. Вот моя просьба: вы не будете стреляться с братом.
Он круто повернулся ко мне лицом и хотел точно рассмеяться, но не рассмеялся.
-- И только? -- спросил он.
-- Только; но сделаете ли вы это?
-- Не вижу надобности отвечать вам. Мои личные дела никого не касаются!..
-- Это не ваше только дело: оно и мое...
-- Как же это так?
-- Я была причиной и вправе...
Он не дал мне докончить, встал и проговорил своим докторально-едким тоном:
-- Ваше вмешательство не может ничего изменить: это -- дело между мною и братом вашим.
-- Но вызвали его вы!
-- Да, я хотел этого и предвидел то, как вы к этому отнесетесь. Угодно ли вам начать "une charge à fond de train" против дуэли? Бесподобно! Я очень хорошо знаю, что дуэль -- вещь нелепая, но... меня физиологически тянет подстрелить вашего братца. Это избавит меня от удовольствия встречаться с ним в обществе и производить турниры московского остроумия!..
-- Нет, Булатов! -- вскричала я. -- Я не хочу верить... вы напустили на себя этот сухой, бездушный тон. Вы гораздо лучше, прямее и чище такой пустоты и фразы. Полноте, прислушайтесь, как я вам говорю; перед вами не сестра светского poseur, каким вы считаете Пьера; перед вами женщина, которая не забыла ваших дружеских слов, сказанных так недавно...
Он сделал движение головой и тотчас же, как бы украдкой, взглянул на меня.
-- Я не напускал на себя бездушного тона, -- ответил он, -- но если вы хотите знать, что во мне сидит в настоящий момент, извольте, я вам скажу! Мне опротивел весь этот мирок... Мне нужно с ним покончить как-нибудь погрубее, без рассуждений и декламации... а что ж грубее драки, хотя бы и в шляхетной форме поединка? Я не люблю больше вашей сестры; я имею повод презирать ее, но она остается тут, в этом болоте, где и я пачкаюсь... Извините, я не сдерживаю своих выражений... хотите -- слушайте, хотите -- нет... Если не разорвать чем-нибудь скандальным, резким, чисто-материальным с вашим "monde", будешь все на полдороге. Во мне говорят, быть может, злость и тщеславие; но эта злость -- здоровая злость, и это тщеславие явилось очень кстати. Хотите знать еще больше?.. Вы, вы сами, с вашими идеалами, с вашим порывом к свободе, с вашей Shônseeiigkeit, с вашим желанием примирять и посредничать... вы меня раздражаете быть может больше, чем ваша сестра, брат, beau-frère и tutti quanti. Вы хотели исповеди -- вот она!
Он выговорил все это одним залпом. Я хватала на лету его слова и еле успевала чувствовать их смысл и силу. Он заходил по своей привычке взад и вперед. Как только последнее слово слетело с его нервных, покрасневших губ, я очнулась, и мне стало очень хорошо. Я вдруг повеселела.
-- Ваша исповедь, -- сказала я ему тихо и уверенно, -- глубоко порадовала меня.
-- Порадовала?! Ха! Ха!
-- Да, порадовала. Все это здорово. В вас говорила настоящая страсть. Я вас раздражала, -- и это хорошо. Я была скована фальшивой обстановкой. Не ваша вина, что вы ее не отделили вовремя от моей личности. Но теперь мы стоим лицом к лицу. Взгляните мне прямо в глаза, Булатов: они не солгут вам. Я знаю, что вы протянете мне руку.