IX
Мы прошли небольшой залой с роялем и вступили в продолговатую гостиную, очень скромно отделанную. Из угловой комнаты показалась женщина лет под пятьдесят, с седыми локонами, маленького роста, пухленькая, со свежим цветом лица и довольно крупными чертами. Ее карие глазки, полные губки и ямочки на щеках -- все это дышало добродушием и некоторою робостью. На ней было надето лиловое шелковое платье и небольшой чепчик из черного кружева.
Maman церемонно пожала ей руку и представила меня. Булатова улыбнулась во весь рот, взглянувши в мою сторону. Она взяла мою руку обеими руками, и мне показалось даже, точно будто она немножко покраснела.
-- Как я рада, -- выговорила она картавым, нежным голосом, подводя меня к креслу, и не села сама прежде, чем мы не поместились.
Меня сразу потянуло к этой молодой старушке, от которой так и пахнуло на меня довольством и мягкостью -- двумя вещами, отсутствующими у нашего "очага". Я почему-то сразу догадалась, что Булатова не знает об "истории". Разговор ее с maman убедил меня в этом окончательно.
-- Я так рада, -- сказала она, глядя и на maman, и на меня, -- что мой Сережа бывает у вас. Он отстает от света со своей адвокатурой... А мне бы этого не хотелось...
-- У него такая clientèle! -- заметила кисло-сладким голосом maman.
-- Ах, уж и не говорите! -- отозвалась с живостью Булатова, и ее губки распустились в добрую мину полупритворного недовольства. -- Вы не поверите: что это за ярмарка каждый день, с раннего утра. Сережа, по-моему, набирает слишком много дел. Надо бы, мне кажется, и отдохнуть, и почитать, и побыть в другом обществе. Я ему говорю: ты совсем очерствел с твоими приказными да гостинодворцами! Ведь не в том только счастье, чтобы защищать как можно больше, это -- не ремесло...
Как она мне нравилась, произнося этот материнский обличительный спич, где чувствовалось столько любви, заботы и здравого смысла.
-- Правду ли я говорю? -- обратилась она вдруг ко мне, и ласковые ее глаза заискрились.
-- О, да! -- вырвалось у меня так искренно, что maman кинула на меня многозначительный "regard oblique".
-- Так что вы и не видите вашего сына целые дни? -- спросила она у Булатовой.
-- Целые дни; встает он поздненько; для такого дельца (она при этом мило усмехнулась) надо бы -- пораньше. Бедные просители ждут-ждут, заберутся часу с восьмого. Сережа наскоро переговорит кое с кем, иногда не забежит и ко мне, торопится в суд и защищает там до вечера; обедает очень редко дома, а вечера проводит Бог знает как: в балете, в клубе, со своими судейскими приятелями...
Булатова остановилась, перевела дух, покачала головой и опять заговорила. Голосок ее переливался, точно какой клубочек, и, слушая, не хотелось вовсе прерывать ее. Видно было также, что ей очень приятен разговор о сыне и что она будто пользуется редким случаем поболтать о таком задушевном предмете.
-- Вы, стало быть, все одни? -- заметила сухо maman.
-- Да, -- ответила Булатова с добродушным вздохом. -- Сережа ведь такой характерный. Сам со мною не сидит, а знакомых моих разогнал.
-- Как разогнал? -- переспросила я.
Булатова прищурилась на меня и, протянувши мне свою пухленькую ручку, повторила с особым, ей принадлежащим, юмором:
-- Разогнал! Вы его немножко знаете. Он не умеет ведь сдерживать своих мыслей! Молодость!.. Да и не одна молодость!.. Заносчив!.. Я уже немало сокрушалась. Все не по нем. Вот придет этак на пять минут и всем неприятностей наговорит. И потом начнет мне лекцию читать: помилуй, maman, какой у тебя бывает народ! Этот глуп, та -- старая модница, третий -- скучен, четвертый... как это он все выражается?.. да, реакционер! Ну, и разогнал.
И Булатова рассмеялась заразительным, почти детским смехом. Я бы ее расцеловала.
Родительница показала мне глазами: "Что-де это за бестактные излияния".
-- Вы мне позволите, -- сказала я, -- завертывать к вам запросто, вечерком?
Око родительское бросило на меня поражающий взгляд, но было уже поздно. Булатова опять улыбнулась во весь рот и пожала мне руку с самой сообщительной радостью. Она было поглядела в сторону maman, как бы желая узнать, как ей принять мои слова; но тотчас же обернулась опять ко мне.
-- Ах, как вы меня утешили! Только вам будет со мною тоскливо. Я в эти два года совсем точно похоронила себя. До меня мало доходит, что говорится и делается в городе. А с тех пор, как Сережа стал пугать моих старых знакомых -- я и совсем как в скиту. Мне бы так хотелось, -- продолжала она, взявши меня за руку, -- поближе сойтись с вами. Я так наслышана... И это совсем не светская фраза... Я и разучилась делать их... Из наших московских девиц вы у нас, говорят, первый номер! Да, не скромничайте... Знаете, глас народа -- глас Божий.
У всякой другой, даже пожилой женщины, такая похвала, выговоренная в упор, вышла бы неловкой, банальной; а у ней комплимент звучал желанием сразу высказать все доброе и приятное, что только она знала.
Maman прикусила губу. Ее материнское самолюбие было удовлетворено; но ей очень не нравилась эта симпатия Булатовой ко мне и тон, в котором она видела наше скорое сближение. Не будь это мать ненавистного ей "нахала", -- о! она бы ответила цветистыми сентенциями о многоумии и учености нынешних девиц, с прозрачными намеками, что бывает всегда, когда maman не в модном салоне, а у простых и добродушных людей, вроде Булатовой.
-- Пожалуйста не сглазьте! -- выговорила она и глазами показала мне, что пора прощаться.
-- О, нет, -- громко вздохнула Булатова. -- И я так довольна, что вы нашли моего Сережу приличным. Право, он скоро будет ни на что не похож... Только он уже не шокировал ли вас чем-нибудь? -- спросила она, пододвигаясь к maman. -- Я так этого боюсь!
Я сделала головой и всей моей фигурой успокоительное движение, a maman процедила сквозь зубы:
-- Quelle idée...
-- И пожалуйста, -- продолжала Булатова, -- вы ему при случае намыльте хорошенько голову. Я вам буду так благодарна... Надо давать ему щелчки... Это полезно. Голова-то у него прекрасная. Всякий урок пойдет ему впрок.
Maman встала. Я простилась с Булатовой, точно будто мы были знакомы десятки лет.
-- Смотрите же, -- говорила она мне вполголоса в дверях передней, -- не забудьте меня; хоть я и знаю, что со мной вам придется скучать, зато мне будет весело; я от вас наслушаюсь столько новых вещей... Мой Сережа учен и говорит везде, только не у меня в гостиной.
Я два раза пожала ей руку и сказала:
-- Поклонитесь вашему "fils prodigue"!