XLIX
Когда maman перекрестила нас на сон грядущий и удалилась к себе, Пьер лениво пожал мне руку; я его удержала, сказавши:
-- Мне нужно с тобой переговорить.
-- Пожалуйста до завтра, Лиза, -- я сплю.
-- Нет, умоляю тебя... пять минут!
-- Et bien, soit.
И он опустился на диван. Бледное его лицо сливалось с огромным выемом жилета. На лице не значилось ничего, кроме усталости.
-- Вы будете драться? -- спросила я.
Он выпрямился и быстро взглянул на меня.
-- Кто тебе сказал?
-- Я слышала.
-- Ну, так что ж?..
-- Я не хочу этого! Дуэль будет из-за меня. Я ведь заметила, что Булатов сказал мне... положим...
-- Une sottise, -- добавил Пьер.
-- Вовсе нет... Здесь в Москве другой тон...
-- Все это прекрасно; но я ничего не могу сделать: он меня вызвал.
-- Он тебя?
-- Конечно.
Я замолчала.
-- Извинись, -- не совсем твердо выговорила я.
-- Y panses-tu?.. Он, по-моему, очень вредный человек. Если я его убью -- будет одним... ambitieux меньше.
-- Но ты испортишь свою карьеру.
-- Eh! Мои Dieu! -- каким-то тоскливым шепотом воскликнул Пьер. -- Tout-ça m'est bien égal... Si ce drôle me tue, il fera peut-etre encore miex.
Эта фраза изумила меня: с таким она была выговорена трагизмом скуки и душевной пустоты.
-- D'ailleurs, -- закончил Пьер, вставая с дивана, -- се n'est pas pour moi que tu trembles, c'est pour... l'autre.
И он поплелся в свою комнату, оставив меня посреди гостиной.