XLVIII
Мы сели ужинать за маленький стол: я, мой офицерик, Машенька, Пьер. Оставалось еще два прибора. Явился Булатов с своей дамой и сел рядом с Машенькой, против Пьера. Я этого не ожидала.
Рассевшись, Булатов кивнул через стол Пьеру и прибавил:
-- Bonsoir.
Пьер повторил вежливо, но чопорно:
-- Bonsoir.
Точно какая струйка пробежала между ними.
Я оглянулась: за столом рядом с нами сидела сестра Саша и князь Мурзафеев. Сестра поместилась так, что Булатову она была видна в полоборота. Мурзафеев очень глупо смеялся. Она вторила этому смеху.
-- Вы так и порхали сегодня, m-r Булатов, -- обратилась к нему сестра.
-- Я читал книжку Соколова, под названием "Руководство к приятному обхождению". Там сказано: "танцуйте, танцуйте, если хотите сохранить приятные воспоминания".
И Булатов засмеялся. Я его не узнавала.
-- Est-ce un mot? -- спросил вполголоса Пьер.
-- А вы, -- продолжал Булатов в сторону сестры, -- вспоминали доброе старое время? И то сказать: on геyient toujours...
И Булатов сделал какой-то жест, от которого Машенька, по натуре смешливая, фыркнула.
Князь Мурзафеев не понял, вероятно, недоконченной фразы, а сестра оглядела Булатова с улыбкой, которая говорила: "Полно тебе сердиться, лучше явись с повинной головой".
Он однакожь не унялся.
-- Я любуюсь вашим английским faux-col, -- кинул он брату через стол, -- вы поразили всех наших франтов.
-- Enchanté, -- пробормотал Пьер, пожавши слегка плечами.
-- Это хорошо-с, это приобщает их к high- life. Завтра у вас попросят фасончиков.
Булатов, как бы нарочно, все говорил по-русски.
Пьер прищурился на него, и что-то злое пробежало по его бледным губам.
-- Какая у вас микроскопическая наблюдательность, -- сказала я Булатову, -- вы очень любите детали.
-- Et la bijouterie, -- прибавил Пьер, остановившись взглядом на толстой цепочке Булатова с бесчисленными брелоками.
-- "По состоянию, -- сказал Иона Циник"... Изволили читать? -- спросил Булатов Пьера, перегнувшись через стол.
-- Je ne comprends pas la saillie de monsieur... ça depasse mon intelligence.
Всю эту фразу Пьер проговорил, глядя в мою сторону и не обращаясь Булатову.
-- Вы не изволите читать отечественных авторов? -- не унимался Булатов. -- Это -- из господина Писемского сочинений.
Я покраснела и сгоряча сказала ему:
-- Таких цитат не делают!
-- А вы, стало быть, читали "Взбаламученное море" и помните, из какого это места?
Булатов спросил меня об этом таким тоном, что я не знала уже, как продолжать разговор, и тут же раскаялась, что сделала замечание.
Оно не ушло от Пьера.
-- Qu'est-ce? -- обратился он ко мне.
-- Он забывается, -- шепнула я и опять тут же раскаялась в этой фразе.
-- Vous voyez, monsieur, -- сказал Пьер отчетливо и с улыбкой, -- que votre mot est plus qu'inintelligible: il est inconvenant.
Булатов вскинул головой и, немного побледнев, взглянул смело в глаза брату и, также отчеканивая слова, как и он, почти передразнивая его, ответил:
-- Хотя мы здесь и не в палате, но я нахожу ваш реприманд недостаточно парламентским. Вам неугодно взять его назад?
Пьер пожал плечами и, проглотивши кусочек груши, выговорил:
-- Non, monsieur.
-- Неугодно? -- переспросил уже с задором Булатов.
Брат ничего не ответил.
Сестра не слыхала этого разговора. Машенька не поняла его значения. Меня схватило за сердце, и я просительно взглянула на Пьера; его желтые ресницы были опущены и он систематически жевал в эту минуту.
-- Если вам неугодно исполнить мое требование, -- начал опять Булатов, -- мы покончим нашу беседу о приличиях после ужина, а теперь -- это скучная материя.
Пьер кивнул головой и проговорил:
-- Soit.
Я вздрогнула и взглянула на Булатова. Он ответил мне жесткой, неприятной, дерзкой улыбкой -- улыбкой фата.
С соседнего стола раздавался громкий смех сестры.
Ужин кончился; загремели стулья. Я встала, чувствуя, что бледнею и что на лбу у меня выступает холодный пот. Булатов повел свою даму. Я извинилась перед офицериком, сказавши, что танцевать больше не могу.
-- Что с тобою, Лиза? -- спрашивает меня Машенька, -- голова кружится?
-- Ты разве не слыхала?
-- Что? Как твой брат отделал этого важнюшку? И прекрасно! Он воображает, что уж умнее его нет на свете человека. Надо бы вот каждый день обрезывать его в обществе. Твой брат -- умница и манерами совсем не чета нашему адвокату...
-- Хорошо, хорошо, -- остановила я болтовню Машеньки и, оставивши ее, пошла в залу, где уже танцевали вальс. Я искала Пьера -- и не нашла его. В гостиной я завидела фигуру Булатова. Он стоял спиной и из-за его профиля выставлялось лицо брата.
-- Demain, -- говорил Булатов, когда я проходила мимо, -- à deux heures.
-- Soit, -- ответил Пьер.
Я остановилась, догадавшись в чем дело. Но ни один из них меня не заметил. В следующем маленьком салоне я встретилась с Сашей.
-- Что с тобой? -- спросила она.
-- Ничего.
-- Ты бледна, как смерть.
Оглядевши меня, она продолжала:
-- Каков наш Жюль Фавр! Он начинает меня преследовать тонкими намеками. Я думала, что он умнее. Он и с Пьером все пикировался.
-- Немножко, -- проговорила я, не желая рассказывать Саше, что вышло между ними.
-- Ты в самом деле нездорова, Лиза. Поезжай домой. Вот и maman... Увезите ее, maman, она больна.
-- Что за нежности? -- вопросила родительница. -- Будет второй котильон. Понюхай чего-нибудь и пройдет.
-- Ах, maman, если ей не хочется плясать!..
-- Все капризы, и что это у тебя за кавалер был? Какой-то офицеришка. Уж ты лучше бы с гимназистами пускалась. А ехать, так ехать! Где Пьер?
-- Он там, в гостиной, -- доложила я.
Мы собрались ехать. Я взглянула так на Пьера, что он понял мое желание переговорить с ним, но ничем не отозвался. Булатов, нарочно или нет, вышел в переднюю вместе с нами.
-- Bonsoir, mademoiselle, -- раскланялся он со мною, не взглянувши даже на меня, сделал "salut oblique" в сторону maman и прошел мимо нас в сени.
Брат двигался за мной, путаясь в своей шинели с бобровым воротником, усталый, тоскливый, болезненно-бледный.
Карета повезла нас со скрипом. Я сидела, прижавшись к углу и глядя неподвижно на белеющее в темноте пятно. Пятно это было лицо Пьера. Во мне копошилось что-то совершенно новое -- недовольство собою, почти отвращение от всех этих пустых и злых затей бомонда. Я еще не останавливалась вполне сознательно на том, что может выйти из сцены за ужином. В сердце моем не было еще страха. Я думала о Булатове, но иначе... Меня оскорбляло его поведение -- непоследовательное, вздорное, дерзкое, даже глупое! Перебирая в голове все фразы, сказанные им, его улыбки, движения и в особенности тон, я не могла оправдать его не только с светской точки зрения, но и с моей. Мне так жутко еще никогда не бывало.
-- Ты совсем не танцевал, Пьер? -- прервала maman наше молчание.
Ответа не было.
-- Он спит, -- шепотом сказала мне maman.
Я нагнулась к нему: закутавшись и уйдя совсем в свой воротник, Пьер почивал сном праведного.
-- Спит, -- подтвердила я.
-- Убил ведь наших-то фрачников. Такой манеры им и во сне не снилось. Княгиня Марья Борисовна так и разливалась в похвалах... Только -- для него все это не существует. Beaucoup de morgue, -- закончила со вздохом родительница.
Я была поражена сном Пьера и подумала:
"Так ли же спокоен и Булатов?"
-- Этот балбес с тобой не танцевал?
Я тотчас же почувствовала, кто -- этот "балбес".
-- Два тура вальса, -- сообщила я.
-- Не следовало идти. Горды, горды, а вот тут так нет гонору. После того, как он осмелился вести себя с Пьером, ты ему не дама... Ах, какая ночь!.. Что это Гаврюшка как ползет: верно пьян и распустил нюни; так ли он едет?
-- Так, maman, мы уж на Волхонке.
И я нашла дорогу страшно долгой.
У нашего подъезда Пьер очнулся и сказал веселым голосом:
-- Bah! J'ai fait un petit somme.